Лос-Анджелес оказал мне очень тёплый приём. Питер Кан проявил ко мне особую теплоту и тёплые братские отношения. Несколько лет назад мы помогали ему переехать из Нью-Йорка в Денвер. Он и его жена Дженни встретили меня очень дружелюбно, и я чувствовал себя в их доме как один из них. Помимо квартиры, Питер Кан позаботился о том, чтобы у меня ни в чём не было недостатка, чтобы мне ничего не было нужно. Он предоставил мне лошадь и телегу и сделал меня торговцем фруктами. Сам Кан неплохо работал те несколько лет, что провёл в Лос-Анджелесе, у него был крупный продуктовый бизнес, и он продавал свои товары поставщикам, которые доставляли их в продовольственные магазины.
В первое воскресенье моего пребывания в Лос-Анджелесе он взял меня с лошадью и повозкой, чтобы показать город и окрестности. Залитый солнцем город, утопающий в пальмах, произвёл на меня сильное впечатление. Впервые в жизни я увидел город-сад. Куда ни повернёшь — аллея за аллеей, цветущие кедровые деревья, освещённые ярким солнцем. Солнышко греет, солнышко светит, солнышко играет и окутывает своим великолепием весь город. Яркость, которая ослепляет. Светлые дома вдвинуты далеко во дворы, а со стороны улицы расположено широкое пространство, заросшая травой и высокими красивыми деревьями, и чудесными цветами. Недалеко от города, примерно в часе езды, находится море, а на побережье расположено множество прибрежных городков недалеко друг от друга, именно здесь проводят выходные дни жители Лос-Анджелеса. Это величайшее удовольствие в мире.
Но это не Кони-Айленд в Нью-Йорке.
Это больше подходит для Африки, чем для глупых развлечений Кони-Айленда. Сюда едут семьи из Лос-Анджелеса. И здесь они проводят целые дни. Люди купаются, много отдыхают, знакомятся семьями и проводят время вместе. Оттуда мы едем в Пасадену. Маленький городок. Всё в деревьях, кедрах, парках. Прекрасные дворцы красивейших архитектурных стилей. Вы видите богатые турецкие дворцы, итальянские, французские и немецкие дворцы. Гуляем по Буш-парку с его чудесными статуями, статуэтками, большинство из которых изображают немецкую жизнь в средние века. Весь город фантастический — рай на земле. Многие представители мировой буржуазии обосновались здесь в последние годы своей жизни.
Я помню свой первый визит в Голливуд. Я тогда пришёл к братьям Аврааму и Хаиму Шапиро (братьям моего друга Аарона Шапиро), они жили там в небольшом домике. Голливуд тогда представлял собой большой померанцевый лес, который люди начали вырубать тут и там. В то время он был почти полностью пуст. Улиц не было, там и сям были разбросаны дачи, лачуги, дома с апартаментами и домики конюхов рядом с конюшнями. Неподалёку от Шапиро находилась квартира весьма симпатичной семьи Дубновых.
В то время в Голливуде уже существовала студия для записи движущихся изображений. Я не могу вспомнить, кому она принадлежала. Там работали только двое моих русских знакомых — Афанасьев и Смит. Там также была студия. Несколько больших деревенских домов, очень большие конюшни и колоссальные нарисованные картины на картоне рядом с конюшнями. Я встречал артистов на дачах: ковбоев и ковбоек (пастухов и пастушек), индейцев в своих национальных костюмах, они тогда играли главную роль в нашем кинобизнесе и почти восемьдесят процентов картин были из жизни ковбоев и индейцев. Во дворе я видел много лошадей. Артисты наслаждались их бегом и охотой.
А на огороженном поле паслись другие артисты: коровы, козы, буйволы, овцы. Конечно, были и собаки, кошки, птицы.
Никто не обращал внимания на студию. В течение сезона большинство отдыхающих были заняты в апельсиновых рощах: собирали, рвали, сортировали и экспортировали апельсины.
Всё население, как еврейское, так и нееврейское, составляло около шестидесяти процентов «не путешествовавших», людей, приехавших из других штатов Америки, в основном из-за хорошего и гостеприимного климата. Многие приехали, чтобы вылечиться от болезней. Большой процент населения жил целиком за счёт собственного капитала: пенсионеры или капиталисты.
Евреи Лос-Анджелеса не верили мне, когда на вопрос, приехал ли я в Лос-Анджелес, чтобы вылечиться от болезни, я отвечал, что совершенно здоров. Они скептически относились к моему ответу. Положение наших евреев в то время было тяжёлым. Им пришлось адаптироваться к новой жизни, совершенно другой, чем в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго. Промышленность здесь практически не была развита. Они не могли пойти работать в магазины, на заводы, потому что здесь их почти не было, а те немногие рабочие места, которые существовали, были заняты теми, кто приехал раньше. Они стали лавочниками, разносчиками и стали занимать места в основном производстве калифорнийских фруктов и овощей. Другие, такие как лавочники, фермеры, плотники, были одновременно рабочими и работодателями. Они работали по заказам. Главный еврейский квартал располагался вокруг Темпл-стрит, где уже были еврейские рестораны, еврейские магазины, еврейские учреждения и даже еврейский книжный магазин. Район Бойл-Хайтс был первым, который был застроен, и там начали селиться лучшие элементы еврейского населения.
Немецкие евреи стояли на гораздо более высоком уровне экономической жизни. Они уже владели собственными банками, были управляющими крупными предприятиями, владели несколькими магазинами, занимали крупные и хорошо оплачиваемые должности, и к их чести надо добавить, что они были более тесно связаны с нами, восточными евреями, чем где-либо ещё в Америке. Но они никогда не были слишком близки к нам. Они были богатыми, а мы бедными, и в лучшем случае они держались от нас на определённом расстоянии. Они организовали и содержали больницы и благотворительные организации, и в трудные времена мы могли обратиться к ним и к их помощи. Так я узнал об отделении рабочего кружка, социалистической группе, группе анархистов, паре профсоюзов. Всё это — дело рук наших новоприбывших евреев.
Сюда приезжали более интеллигентные работники, люди, стоявшие в культурном отношении на более высоком уровне, и интеллигенция, достаточно отдавшая себя различным еврейским организациям, которые ещё создавались или были основаны позже. Столько интеллигентных евреев я ещё не видел ни в одном городе Америки. Я встретил там множество интересных еврейских типов, которых не могу забыть до сих пор.
И сейчас, когда я пишу эти строки, спустя тридцать семь лет после моего приезда в Лос-Анджелес, я вижу перед глазами галерею прекрасных типов еврейской лос-анджелесской интеллигенции: Дж. Ш. Наумов, юноша-учёный с пламенной головой. Крупнейший знаток еврейских знаний и хорошо знакомый с современной светской литературой. Теперь он блестящий журналист. Лучший автор местного еврейского еженедельника «Калифорнийский голос» и автор различных еврейских периодических изданий. Действительно, благодаря его и отчасти моим усилиям доктор Вортсман[242] приехал затем в Сан-Франциско и основал там «Калифорнийский голос», который затем был переведён в Лос-Анджелес. Всю свою жизнь он был преданным членом партии «Поалей Цион» и в этом духе вёл свою агитацию и пропаганду.
Гарри Корнблюм, высокообразованная и благородная личность, с глубокой сердечной любовью к еврейской литературе, культуре, и его жена Лина, откликавшаяся широкой душой на всё прекрасное и благородное.
Вот Фразин, который читал хорошие лекции по скандинавской, американской и английской литературе.
Я часто вижу образ Якоба Айбеля, влюбленного в идишский театр, музыку и литературу. Он часто играет, декламирует и очень красиво и душевно поёт. Разъезжает в машине, собирающей бельё для прачечной, и мечтает собрать труппу и заняться еврейским театром. А вот мой старый друг Дэвид Гисне пишет красивые арабские сказки, читает лекции по пьесам Ибсена и проповедует через них свой анархический идеал. Он долгое время был матросом и рассказывает чудесные истории с Востока. А вот мечтатель Хаим Шапиро, мой коллега по партии — социалист-территориалист. Он отличается своим ораторским талантом, и когда мы хотим произвести впечатление на аудиторию, мы назначим его основным докладчиком. И теперь я ещё вспоминаю одного из самых приятных людей нашего круга — покойного Йозефа Хюрша, земляка Борохова[243], предшественника его великого сына. Это был человек большого ума, широкой руки и доброй души. (Годы спустя я встретил его в Маньчжурии, и мы вместе основали там отделение «Поалей Цион»). А вот фотография большого Пита — Переца Коэна. Не было ни одного учреждения, которое не обращалось бы к нему за помощью, будь то мексиканцы, американцы, евреи или русские. Он всегда предоставлял помощь только при условии, что она будет использована в революционных целях. Всегда остроумный, с открытыми манерами и смехом, он был одним из самых серьёзных и преданных своему делу работников учреждений, которые мы позже построили. Хотя он и должен был принадлежать по своему материальному положению и взглядам к «высшему обществу», он всегда был тесно связан с еврейскими рабочими и интеллигенцией.
Здесь как живой стоит передо мной мой товарищ и друг Аарон Шапиро, умерший десять лет назад. Умный еврей, хороший общественный деятель, полный энергии и энтузиазма, всегда парящий на небесах, с особой любовью к еврейскому языку и литературе, он всегда хотел писать, но жизнь слишком увлекала его, и у него не было времени для создания литературного произведения. Я также подружился с его женой Дженни — умной и практичной женщиной, с которой всегда было приятно поговорить.
И вот передо мной проплывает фигура моего друга и коллеги доктора Лейбы Блеса, которого я знал по Сент-Луису. Он всегда был в хорошем настроении и всему радовался. Для него чтение было необходимостью и большим удовольствием. Он рассказывал всем о впечатлениях, которые произвела на него каждая впервые прочитанная книга. У него была хорошая практика. Он хорошо зарабатывал и всегда находил время для общественной деятельности. Он даже преподавал еврейскую историю в нашей национальной радикальной школе и посвятил этой работе всё своё сердце и душу.
Из моей галереи в Лос-Анджелесе, где-то из глубинки России или Сибири, где он провёл долгое время, на меня смотрит мрачный Филипп Рискин, замечательный переводчик народных песен, народных сказаний и рассказчик из жизни русских. С ним мой друг Мас с женой Соней, турецкий разносчик, почти мой земляк, всегда неуклюжий в общении, Штейнберг из Василькова, бывший когда-то учителем в Воронке, товарищи Магид, Левит и другие.
Я вспоминаю их с огромной теплотой, потому что мы очень многое дали друг другу, потому что все они были моими друзьями, с которыми я вместе работал, вместе мечтал, вместе строил, переживал радости и разочарования.
И ещё: Лос-Анджелес был первым городом в Америке, где я встретил еврейских интеллектуалов, которые всегда стояли лицом к лицу с еврейскими рабочими и еврейским народом, и это было для меня самым приятным сюрпризом.
Во-первых, мы основали клуб, Национальный клуб радикалов, который объединил лучших и самых ярких людей, которые были у нас в Лос-Анджелесе в то время. К клубу присоединились анархисты, бывшие социалисты-бундовцы, рабочие-сионисты и социалисты-территориалисты. Задачей клуба было сконцентрировать нашу бедноту, организовать её, вести деятельность в соответствии с нашими национально-радикальными идеями, проводить культурную работу, признавая идиш нашим национальным языком. Очень возможно, что клуб, собравший вокруг себя самых разных людей «востока» был первым в своём роде в Америке того времени. И это прекрасно: у нас никогда не было недоразумений, когда речь шла о еврейской культуре, литературе, театре и нашем отношении к еврейскому языку.
Мы могли бы легко обсудить эти вопросы.
Мы арендовали место, где раз в неделю проходили собрания, которые очень хорошо посещались. Часто происходили лекции, декламации, пение, дебаты и дискуссии. Мы также придавали большое значение поддержанию клуба. Мы вносили свои пожертвования и всегда находили нескольких покровителей, которые жертвовали более крупные суммы. Со временем члены клуба стали более независимыми и люди стали лучше понимать друг друга, хотя у каждого были свои принципы и идеи. Острота противоречивых мнений исчезла, и со временем мы настолько сплотились, что стали думать о большой совместной работе. Построить конструктивный культурный институт. И мы всерьёз задумались о создании в Лос-Анджелесе национально-радикальной школы для еврейских детей, родившихся в Америке и не получивших никакого еврейского образования ни дома, ни в американской государственной школе.