Для меня Нью-Йорк был самым замечательным городом, который я когда-либо видел. Каждый день приносил мне новые сюрпризы от Нью-Йорка и нью-йоркской жизни. Меня очень удивила свобода, которой наслаждаются жители Нью-Йорка. После Лондона я был удивлён яркостью и солнечным светом Нью-Йорка, парками, площадями, широкими красивыми улицами, зданиями и кондиционерами. Для меня всё — чудо за пределами чудес. Самым удивительным для меня была космополитическая природа города. Мне кажется, в мире нет ни одной нации, сыновья и дочери которой не были бы представлены здесь. Некоторые страны посылали сюда целые массы. Различные народы образовывали здесь свои гетто без вмешательства правительства и остального населения, и никто не вмешивался в их автономию в месте жительства или в их религиозные потребности. С большим интересом гулял я по кварталам, густо населённым итальянцами, евреями, ирландцами, поляками, греками, французами, неграми, китайцами, и никто не мешал друг другу. Точно так же, как мы, евреи, имели свои школы, синагоги, учреждения культуры, еврейские театры, еврейские газеты, благотворительные организации, политические клубы и организации, так и другие народы также имели свои собственные национальные учреждения. Мы, евреи, могли гораздо лучше общаться с русскими, румынами и поляками, чем в наших старых домах в Европе.

Да, — подумал я, — Нью-Йорк не космополитический город, как его обычно называют, а интернациональный город, и Нью-Йорк может быть примером гармоничного сосуществования разных обществ.

Мне рассказали о столкновениях между евреями, ирландцами и итальянцами. Особенно с ирландцами, которые нападали на бородатых евреев или еврейских детей. Еврейская молодёжная организация проучила их так, что они зареклись делать это снова.

Нью-Йорк тогда был не таким, как сегодня. Я не знал ничего дальше 125-й улицы. Никакого Бронкса тогда ещё не было. Метро тоже не было. В Бруклине ещё не было Бронзвиля. Евреи собирались в центре города, главными улицами которых были Восточный Бродвей и Гранд-стрит. В центре города были сотни улиц, и все они были густо населены. Дома имели четыре или пять этажей. Лифтов не было, люди поднимались наверх собственными ногами. Бедняки жили на верхних этажах, а богатые — на нижних.

На улицах всегда было полно людей, особенно детей. Самыми оживлёнными улицами были еврейские. Еврейское гетто представляло собой скопление различных групп евреев, таких как русские, поляки, румыны, венгры, галичане, и почти каждая группа имела свою территорию со своими школами, синагогами, ресторанами, развлекательными заведениями, и каждая группа продолжала жить на своей собственной территории как на своей старой родине.

Самым шикарным районом был китайский городок Чайна Таун, и всё там нам казалось чудесным: его жёлтые люди, их рестораны, театры, магазины, бакалейные лавки. Нам также нравилось посещать Итальянский квартал во время итальянских праздников, видеть, как они украшают свои дома и улицы, и слушать, как итальянские оркестры играют свои замечательные национальные мелодии. Нам нравилось наблюдать, как ирландцы празднуют на улицах День святого Патрика.

В то время на улицах центра города очень мало говорили по-английски. Это была мешанина из всех языков мира. Самыми распространёнными языками в Старом городе были ирландский, идиш и итальянский. И меня очень впечатлил тот факт, что правительство Нью-Йорка часто использовало идиш для распространения своей информации, что на Деланси-стрит внизу, где ездят машины в Нью-Йорк и Бруклин, указатели тоже напечатаны на идише, хотя и со многими орфографическими ошибками.

Самыми известными еврейскими улицами для прогулок и встреч были Восточный Бродвей и Гранд-стрит.

Так называемые «интеллектуалы» встречались на Восточном Бродвее и в своей пешеходной зоне в основном говорили по-русски, поэтому улицу в шутку называли Восточно-Бродвейская «улица»[208].

Кроме того, наши лекторы любили говорить с рабочими на русском языке, который еврейские рабочие почти не понимали (не говоря уже о галицких и польских евреях). Тем временем мы, сторонники идиша, начали вести войну против русского языка еврейской общины. Мы просто подходили к русскоязычным и указывали им, что им следует лучше говорить на идише. Кроме того, мы часто выступали против русскоязычных преподавателей и просто заставляли их вести уроки на идише.

Новоприбывшее еврейское население жило в материально плохих условиях. Подавляющее большинство зарабатывало около пяти — шести долларов в неделю за десятичасовой рабочий день. Самый высококвалифицированный работник зарабатывал 15 долларов в неделю. Сильные профсоюзы всё ещё не существовали, а рабочие были порабощены. Квартиры были крайне неуютными. В те времена приходилось обогреваться самостоятельно, не было ни ванн, ни отдельных туалетов. Комнаты были маленькие, и почти у всех были квартиранты. В то время люди спали в гостиных, спальнях и даже на кухне. Было невыносимо жить в такой тесноте. Редко, очень редко, у кого-то была своя комната. За номер приходилось платить от трёх до пяти долларов в месяц, и в данных обстоятельствах это была слишком высокая цена, учитывая, что большинству из них всё ещё приходилось расплачиваться за билеты на корабль, а женатым людям приходилось отправлять «домой» в «старую страну» то, что предназначалось для их жён и детей. Большинство так и делали, не позволяя себе есть как следует.

Центр города был еврейским. Там редко можно было услышать английское слово. Редко кто читал английскую газету. Подавляющее большинство состояло из зелёных новоприбывших. Еврей, проживший в Америке десять лет, был редкостью, а евреи, прожившие здесь меньше, тоже были зелёными. Америка не имела на них никакого влияния — они по-прежнему жили своими внутренними местечковыми интересами и им было плевать на Америку — им было трудно приспосабливаться к новой жизни. И обстановка была такая, что они продолжали здесь свою местечковую жизнь. Большинство жителей там были евреями; лишь изредка там работал гой. А итальянцам и полякам, работавшим с евреями, пришлось учить идиш, потому что другого языка там не было слышно, и они не могли общаться на другом языке. Еврейские массы были почти полностью отрезаны от реального американского мира. Единственной американкой в магазине была бухгалтерша, которой при общении с рабочими тоже приходилось говорить на идише.

И почти девяноста девяти процентам всех вновь прибывших пришлось пройти период обучения, потому что другого способа выжить не было. Это правда, что большинство евреев Нью-Йорка состояло из рабочих.

Культурный уровень наших евреев был очень низким, хотя по сравнению со всеми другими иммигрантами он, должно быть, был выше. Еврей все-таки ходил в хедер и даже мог писать письма на идише. До 1905 года сюда приезжали самые низшие слои нашей нации, самые бедные дети России, Польши, Галиции, Румынии. Они были почти бескультурными. Только в 1905 году начали прибывать другие евреи с гораздо большим культурным багажом. Появились бундовцы, рабочие-сионисты, сионисты-социалисты, есть евреи с образованием, евреи с выдающимся прошлым, молодые люди с навыками и талантами к письму, сочинению, организации, строительству, и в еврейской общественной жизни начинается новая эра. Существуют еврейские политические партии, издаются журналы. Собираются книги, произведения различных писателей, поэтов, люди объединяются в «союзы». Жизнь становится интереснее, оживлённее, содержательнее… Евреи начинают создавать себе ещё одно гетто в Гарлеме, где улицы красивее, квартиры комфортнее, недалеко от «Центрального парка», заменяющего Бродвей и Гранд-стрит.

Туда переезжают американские иммигранты, работающие подрядчиками, высокооплачиваемые рабочие, и со временем центр Гарлема становится густонаселённым еврейским центром Нью-Йорка. Центральный парк тоже становится еврейским, люди ходят туда подышать свежим воздухом. Люди там гуляют. Там все встречаются, идут дебаты, дискуссии продолжаются до полуночи.

С другой стороны от нас, парк ещё красивее. Здесь больше красивых улиц и домов, очень большой музей, прекрасные отели, замечательные кафе и рестораны, великолепные памятники и ещё много улиц, ведущих к берегам Гудзона, но мы туда никогда не ходим. Там живут христиане, настоящие американцы, они очень богато одеваются, они тихие, благородные, воспитанные, но смотрят на нас так, что мы содрогаемся. Здесь мы чувствуем себя неуютно, и мы возвращаемся на другую сторону Центрального парка, в еврейский квартал Гарлема. Мы редко встречаем других евреев — евреев из Западной Европы, которые устроены неплохо. Они занимают гораздо более высокое положение в политической, экономической и культурной жизни страны. Они живут в Америке гораздо дольше, чем мы, и уже давно адаптировались к американской жизни. Они являются создателями или владельцами крупных компаний и занимают большое место в крупных отраслях. Беднейшие из них — служащие, государственные чиновники или учителя. Немецкие евреи не имеют с нами никаких контактов. В лучшем случае они создают организации, которые причиняют нам, ещё больше страданий. Там учили детей как себя вести, как одеваться чисто, как есть. Обучали держать нож и вилку, пользоваться носовым платком, и тому как научиться читать, писать и говорить по-английски. Как мы можем рассредоточиться по всей стране, чтобы не попадаться так часто на глаза друг другу. Они были нашими благодетелями. Они создали для нас благотворительные организации, чтобы помочь нам в трудную минуту. Но их благосклонность была нам неприятна. Всей своей деятельностью они постоянно хотели стереть в нас малейшее еврейство и превратить в 100-процентных американцев.

Конечно, были исключения. Были и те, кто понимал нас, русских и польских евреев, ценил наш идеализм, нашу общественную работу, наш национализм и время от времени поддерживал нас в нашей деятельности. С ними считались. Я помню свою первую встречу с доктором Иегудой Магнесом[209], который тогда, примерно в 1905 году, был самым известным раввином Америки, главным раввином синагоги «Храм Эммануэля». В своём воображении я представлял его пожилым евреем с длинной седой бородой, широкими плечами и патриархальным взглядом. Затем он вернулся с сионистского съезда, где был одним из американских делегатов. В это время в Гомеле произошёл погром, в котором был убит наш друг Каганович. На заседании нашего комитета было решено, что нам следует организовать митинг протеста против погромов в России и заодно произнести панегирик нашему павшему другу из Гомеля, который был членом отряда самообороны в борьбе с погромщиками. Было также решено, что рабби Магнес также выступит с речью вместе с «нашими товарищами по партии», и меня назначили человеком, который пригласит его выступить на массовом митинге. Я узнал его адрес и в воскресенье, в выходной, поехал к нему куда-то в Бруклин. Когда я позвонил в дверь, очень молодая женщина открыла мне дверь, и, поняв, что мне нужен доктор Магнес, попросила немного подождать. Через несколько минут ко мне подошёл молодой человек, брюнет очень симпатичной внешности, и спросил, чем он может мне помочь. Думая, что он слуга Магнеса, я сказал ему, что мне нужен доктор Магнес. Он улыбнулся и сообщил, что это он и есть. Я был в оцепенении. Он сразу же пригласил меня в свою приёмную. Когда я объяснил ему, зачем приехал, он принял приглашение. Он пообещал мне, что обязательно будет в зале в оговорённое время. Потом он поговорил со мной. Он ясно дал мне понять, что не думает ни о какой другой территории, которая могла бы занять место Израиля. Само собой разумеется, что он против Уганды. Он много рассказал мне о конгрессе, о выступлениях ключевых лидеров, о борьбе за и против Уганды. Затем он рассказал мне о моих товарищах-территориалистах, которые сражались как львы за Уганду.

— Ну, — говорит он мне, — ваши территориалисты так разошлись, настаивая, чтобы угандийский проект состоялся. Они кричали, не давали сионистам выступать против, забросали зал своими прокламациями, саботировали …

И я помню массовый митинг. Пришло много народа. Доктор Магнес приехавший одним из первых, стоял возле двери и явно не хотел садиться за стол выступающего. И действительно он простоял у входа всё время, пока говорили председатель и Гольдберг[210], после которого была его очередь выступать. Тогда он впервые занял своё место за столом оратора и произнёс красивую, сильную речь, отличавшуюся тем, что в ней в погромах обвинялось русское царское правительство, и всеми фибрами души выразил свой могучий протест против преступного кровожадного российского правительства.

В сионистских кругах были члены и даже ведущие члены — «местные евреи», но число их было очень мало, незначительно. В общем, они относились к нам, чисто европейским евреям, очень снобистски и не хотели с нами общаться. Мы были полностью изолированы от них…

Мы никогда не встречали испанских евреев. Мы о них часто слышали, нам с восхищением рассказывали, что в Нью-Йорке есть ещё евреи из Испании, чьи прадеды и прабабушки приехали сюда сотни лет назад. На данный момент они настолько американизированы, что их невозможно узнать, хотя они и набожные евреи. Многие из них были настолько ассимилированы на протяжении поколений, что сами не знали, что они произошли от евреев.

Наши восточноевропейские евреи тяжело и упорно трудились. Мы работали в угольной и табачной промышленности, на различных бумажных производствах, занимались термообработкой, мы работали котельщиками, красильщиками, наборщиками. Вся наша жизнь — жизнь рабочих, наши интересы — интересы рабочих. Люди говорят о творчестве, достижениях, профсоюзах, занятости, безработице, трудовом вопросе, анархии, социализме и забастовках. В цехе, где я работал, работало сорок человек. Мой начальник переехал в Америку двадцать лет назад, прошёл через все невзгоды того времени, времена потогонной системы и ужасных лишений, и наконец стал боссом. Несмотря на то, что он пробыл в Америке столь долгое время, он ужасно говорил по-английски. Все рабочие, за небольшим исключением, были моими земляками, и для них было большим удивлением то, что мне, Мышковскому, сыну адвоката, пришлось работать в магазине. Двое рабочих были христианами: один на самом деле был моим соотечественником, русским, а другой итальянцем. Возникает вопрос: как итальянец пришёл в магазин Гордона, где работает так много жителей Мира? Ответ: он женился на нашей девушке, чистокровной еврейке, и она устроила его работать здесь. Он и его жена не знали английского, она не знала итальянского, а он едва знал идиш, они оба не могли говорить друг с другом. Они разговаривали жестами, гримасами, подмигиваниями. Однажды в разговоре со мной о том, что ей трудно общаться с мужем, она мне пожаловалась:

— Видел такую гойскую голову? Здесь, в магазине, он целыми днями слушает идиш. Все рабочие говорят с ним на идише. Я постоянно учу его нашему языку, а он никак не может его выучить.

Зато, другой христианин, мой соотечественник, немного говорил на идише, и слушать его было одно удовольствие. Для всех идиом эквивалентами могли быть проклятия, благословения, оскорбления и грубые выражения, не хуже, чем у жулика, у которого в голове только куча мусора. Ещё у нас в магазине было два галичанина, один был оператором, а другой — нашим дизайнером, который получал самую высокую зарплату, возможно, до двадцати долларов в неделю. Он был аристократом в нашем магазине.

Я тоже был привилегированным человеком: во-первых, племянником начальника, а во-вторых, закройщиком, распределявшим работу среди девушек.

В обучении меня специальности портного принимал участие сам хозяин — мастер, модельер и настоящий закройщик. Но никаких особых успехов по специальности я не проявил. Во-первых, я не мог различать многие цвета, а во-вторых, работа не шла мне в голову. У меня были другие интересы, более важные, а работа мне мешала и меня не устраивала. Я работал за три доллара в неделю в течение трёх месяцев. После этого я получал четыре доллара, на шестом месяце — пять, а когда я уже проработал девять месяцев — получил шесть долларов. А когда в конце года начальник не дал мне прибавку в доллар, о которой я просил, я покинул насовсем моего дядю и его магазин.