Я прибыл в Нью-Йорк на второй день Песаха. Суматоха в Нью-Йорке удивила меня, и по пути к дому сестры я решил немного прогуляться и попал в наш еврейский квартал: Кэнал-стрит, Восточный Бродвей, Мэдисон, Генри-стрит. Одно удовольствие: все магазины еврейские, на каждом шагу говорят на нашем идише. А вот бежит мальчик, держа в руках стопку газет и кричит: «Тагеблат («Ежедневный листок»)[194], Тагеблат». Читать. Я не читал газет сорок дней, и набросился на эту как жаждущий. Я жадно читаю новости и узнаю, что Россия продолжает проигрывать в войне с Японией, замечаю, что в России пахнет политической весной. Я хорошо провёл время. Но, что действительно поразило меня, так это то, что на многих магазинах есть еврейские вывески. Вот вижу двухэтажный дом «Форвертс»[195], вот редакция «Тагеблата», а вот прохожу «Образовательный канал». Вдоль улицы я вижу множество синагог, очень близко друг к другу, с объявлениями, что здесь будет выступать известный раввин, а там — другой известный раввин и есть Талмуд-Тора и классы. Старомодный раввин выкрикивает слова Пятикнижия со своими учениками, а на другой улице я вижу еврейский книжный магазин, где продают сидуры[196], Тору вместе с антирелигиозной литературой, анархическими и социалистическими газетами и журналами. Ещё дальше я вижу Бауэри, наш еврейский театр в Нью-Йорке, с огромными афишами, на которых я могу прочитать даже издалека разные имена, начиная от известных актрис Калиш[197] и Лицин[198] до звёзд: Якова Адлера[199] и Бориса Томашевского[200].
Ну, а такого я нигде не видел: еврейская свадьба…
Я всё ещё думаю, как дойти до дома 100. Это на 99-й улице, и люди советуют мне сесть на метро и доехать до 99-й улицы. Один еврей, поняв, что я вчера сошёл с корабля, зарабатывает большую мицву и отводит меня за руку к эскалатору, объяснив, что я должен купить билет, бросить его в автомат, чтобы пройти, и добавил, что, когда я увижу на станции номер 99, мне следует сразу выйти.
И вот я попал в дом сестры. Меня приняли очень тепло, а мой зять Джо Райсман принял меня даже дружелюбнее, чем моя родная сестра. Ещё один сюрприз: я не вижу в доме никаких признаков Песаха. Ужинают хорошо, но не пасхальной едой, а с хлебом, с булочками. Потом я узнал, что мой зять и сестра Елена не «тёмные люди», а «передовые», привычные ходить на анархические и социалистические митинги и массовые мероприятия. Они читают анархистский «Фрайя арбайтер штимме» («Голос свободного рабочего»)[201] и социалистическую «Форвертс», а он — мой зять — несколько лет назад даже недолго участвовал в «Союзе красильщиков» и даже знает Фейгенбаума[202] (видный антирелигиозный проповедник того времени) лучше всех, но теперь он «босс» — нанимает собственных работников.
Рано утром он повёл меня в несколько магазинов, купил мне костюм, пару рубашек, шляпу, носки и ботинки и превратил меня из новичка в янки. Весть о моем приезде молниеносно разнеслась среди моих соотечественников, и родственники и гости в большом количестве пришли увидеть вновь прибывшего. Многие привозили нам подарки, многие брали меня с собой, чтобы показать Америку. Они показали мне Бруклинский мост, Кони-Айленд и Центральный парк и напоили «хорошим чаем». Самым добрым человеком для меня был Сэм — мой дядя Шломо — человек с золотым сердцем. Тогда он был фармацевтом (сейчас он дантист в Боро-парке, из Шломо Мышковского он стал доктором Сэмом Мишкиным).
Все приняли во мне участие. Родственники устраивали мне вечера, двоюродный брат учил английскому, сестра думала о месте назначения, дяди и тёти знакомили меня со своими друзьями и знакомыми и очень интересными девушками. И все хотели обо мне позаботиться. Думали о том, какую работу мне выбрать. Она должна быть приличной и хорошо оплачиваемой, а о куске хлеба я должен всегда беспокоиться.
Лично мне хотелось как можно быстрее начать трудиться, как можно быстрее что-то заработать и не зависеть от сестры и зятя, но мне категорически заявили, что после такой поездки мне придётся отдохнуть хотя бы две недели. У меня здесь большая семья: дяди, тёти, двоюродные дяди и двоюродные бабушки, бесчисленные двоюродные братья и сестры. Только моя старшая сестра Таня и старший брат Моше были не в Нью-Йорке, а в Сент-Луисе. И все рады гостю, приглашая его раз в неделю на ужин и на обед по воскресеньям. Родственники приглашают на ужин своих друзей и знакомых, и я за короткое время узнаю много нового.
Больше всего я общаюсь с моим дядей Сэмом. Мы едим вместе, и он впервые отводит меня в еврейские театры — я в восторге от игры актёров. Пьесы тоже были неплохие — тогда начиналась эпоха Якоба Гордина[203] в еврейском театре, и лучшие театры ставили его пьесы, и звезды нашего театра получили возможность развивать свои таланты и привлекать в еврейский театр лучших интеллектуалов мира. Я раньше видел лучший русский и польский театр и определённо понял, что наш еврейский театр им не уступает. Более того: идишский театр тронул меня больше, чем польский и русский театры. Он мне ближе, уютнее, понятнее и мне больше нравится.
Я также посетил несколько социалистических и анархистских лекций. Мне там было неинтересно. Даже лекции таких великих людей, как покойный Яновский[204], Фейгенбаум, Розенцвейг[205], доктор Раевский[206] и другие были мне отвратительны: плоские, дешёвые, глупые шутки, надуманные теории, неоригинальные, часто нерешительные, безрассудные, безответственные. И своими теориями они старались привлечь публику. Когда я выходил с лекции, мне было стыдно, что я слышал всё это своими ушами. Я был просто в восторге только от одного. Это от доктора Хаима Житловского. Потом он пришёл с бабушкой Брежковской[207] и оказался делегатом от партии эсеров, что меня немного раздражало в нём. Он, сам проповедующий, что еврейская интеллигенция должна работать в интересах еврейского народа, выступает от русской партии, а не от имени еврейской партии. Тем не менее мне очень понравились его лекции, и я не пропустил ни одну. Он имел обширное образование и знания, хорошо знал свой предмет, хорошо работал, был оратором по-еврейски, лучшим на еврейской улице. И его лекции действительно выявляли лучшее из того, что у нас было. Он превратил Клинтон-Холл в университет, где был самым популярным профессором…
Мой двухнедельный отпуск закончился. Мой семейный совет решил, что мне следует освоить профессию портного (закройщика женской одежды), а фактически, один из семейного совета, мой дядя Авраам Гордон, самый богатый из нашей семьи, который был владельцем магазина женской одежды, взялся обучить меня работе. И он сразу же будет платить мне три доллара в неделю.