Мне было нелегко обнаружить лондонскую организацию социалистов-территориалистов. Я был знаком с молодыми демократическими сионистами, симпатизировавшими рабочим: Кальманом Мармером, Брегером и более радикальным Р. Кенджерским, но они были противниками работы на другой территории. Я также познакомился с различными представителями еврейских и русских рабочих партий. Но своих настоящих друзей я так и не нашёл, хоть и искал их как свет. Только через несколько недель я узнал, что существует такая группа, известная под странным названием «Поалей Цион 1», у которой нет фиксированного места встречи, и то, что она собирается почти каждый вечер в доме Баркана. Я узнал адрес, сразу пошёл туда и познакомился почти со всей организацией: пять братьев и сестёр Баркан, Вольф Гольдштейн (позднее редактор нашего журнала «Дос фолк» («Народ») в Нью-Йорке, а затем редактор «Kenneder Adler» в Монреале), Мотл Дольник, ныне известный доктор Дольник в Чикаго, Хаим Ципорин, Натан Бернштейн, Бекки Мейз, жена Дж. Л. Коуэна со своими сёстрами и другие. Все они произвели на меня прекрасное впечатление. Я сразу заметил, что фаворитом группы был Мотл Дольник, тёплый, весёлый и умный друг, который очень интересовался нашей программой и мероприятиями, а наши вновь прибывшие из Парижа друзья нашли в его доме самое тёплое гостеприимство и даже помощь. Они рассказали мне, что Израэл Зангвилл относится к группе почти как её участник, а к участникам — как к настоящим друзьям, с большой любовью, энтузиазмом и искренностью. Они нетерпеливо рассказали мне о докторе Нахмане Сыркине[179], который недавно был в Лондоне и прочитал там несколько лекций, и своими лекциями очень вдохновил наших коллег и повысил нашу репутацию. Все участники, кроме пятерых Барканов, недавно приехали в качестве эмигрантов из России и Польши и ждали денег и корабельных билетов из Америки, чтобы оставить за собой ужасный лондонский вокзал и добраться до Америки.

Они рассказали мне о трудностях нашей партийной работы. Рабочих захватили анархисты, у которых есть такие интеллигенты, как Кропоткин[180], Черкезов[181], Рокер[182], их штаб — знаменитый «Народный дом», они издают два журнала — «Друг рабочего» и «Жерминаль», и они наводнили еврейские улицы брошюрами и буклетами. Российские социал-демократы с Тепловым, Аладьиным[183] и доктором Беком имеют свой еврейский журнал. Цеирей-сионисты[184] и фракционеры с горячими и ропщущими головами имеют своё издание «Мерб» («Запад»). У нас ничего нет, и у нас даже нет места. Из литературы у нас почти ничего нет, но мы пользуемся время от времени случайными брошюрами или публикациями, такими как «Свобода» и «Толпа» доктора Сыркина, изданными в Берлине за год до этого, русским «Возрождением» и переводом его на идиш, «Еврейской свободой». Также впервые была опубликована брошюра доктора Золотарёва[185] «Серьёзные вопросы». Хотя мы не были марксистами, мы широко пользовались этими публикациями, не в последнюю очередь ввиду того, что никто из них не был марксистом.

Товарищи жаловались, что они не могут заработать денег, чтобы опубликовать даже одну прокламацию, но твёрдая вера в истинность наших идеалов дала нам смелость агитировать за наши идеи повсюду. А наши товарищи участвовали в различных дебатах после лекций анархистов, социал-демократов, эсеров и видных сионистов. И действительно, на таком мероприятии мы впервые решили организовать массовый митинг, созванный нашей группой, и самая важная наша демонстрация прошла в анархистском «Народном доме».

Лекторами была выбрана наша группа: Дольник, Натан Бернштейн и я.

Лучшим оратором среди нас был Дольник, я был очень слабым оратором, Бернштейн тоже. Когда мы приехали на встречу, то обнаружили, что зал уже полон, даже стоять негде. Первым выступил Дольник с основными объяснениями и интерпретациями, Бернштейн рассказал о нашей тактике, а я взялся на себя задачу показать (просто смех, угадайте что. Вспомните, это было в Лондоне 44 года назад), что мы, евреи — отдельный народ, что можно быть хорошим евреем и хорошим социалистом. Что нам, еврейским рабочим, предстоит решить множество проблем на пути к полному освобождению еврейского рабочего класса, как в национальном, так и в социальном плане, что идиш — это такой же язык, как и все другие языки, и что нас ждёт великое будущее с развитием классовой борьбы и освободительного движения. И что у нас богатая культура. Я выступил против языковой ассимиляции в местах проживания и против иврита как языка нашей будущей нации, к чему призывали сионисты.

После наших выступлений подошли оппоненты, представители различных партий и еврейских союзов. Ну, они нас и крыли, ну, они нас и отделали. И когда я услышал их глупые, ассимиляционистские речи, я подумал: «Горе нам, что у нас есть такие представители». Возможно ли вообразить, чтобы здесь, в Лондоне, представители английского рабочего класса смеялись над английской культурой, над английским народом, изображали народ неживым, умирающим и решали английский вопрос, говоря, что они, англичане, должны стать людьми, а не дикарями, не «не по годам развитыми животными». Здесь особенно выделились анархисты, для которых у евреев вообще нет культуры.

— Что такое еврейская культура? — спрашивали они, — что мы создали в культурном плане? Ермолка[186], кугель[187] и заплесневелые книги, прославляющие тьму? Еврейская экономика, как ясно после небольшого размышления, такая же, как и у «не евреев», и территориальное решение еврейского вопроса невозможно и нежелательно. Более того, сионизм — мелкобуржуазное движение, оно притупляет сознание рабочих и отвечает интересам класса капиталистов. И что мы за народ? Нация мелких торговцев, нация исследователей?

— Чужие люди, — думал я, — не имеют никакой связи со своим народом, совершенно отделены от нас.

А еврейские рабочие, эмигранты, члены их партий аплодируют им, призывая к солидарности с анархистскими и социалистическими ораторами. Они действительно привлекли моё внимание и причинили мне много горя. Я не мог себе представить, что они опустятся так низко. Их безответственные речи, высмеивающие все, что нам, евреям, так дорого и свято, меня просто поразили. Они, знающие еврейскую историю, борьбу евреев и римлян, унижают всё еврейское и смеются надо всем, что у нас есть, и в своей заключительной речи я выразил всё это. Я был так взволнован нашей лондонской рабочей «интеллигенцией», что просто прокричал свою речь. Им прекрасно ответил наш Мотл Дольник, а мой друг Натан Бернштейн ответил достойно. В конце концов нам предложили продолжить дебаты в следующую субботу. Мы согласились.

А в следующую субботу повторилось то же самое: наши оппоненты, представители еврейских рабочих, отрицали свою национальную независимость, пятнали собственную культуру, боролись против национального освобождения своего народа, смеялись над еврейским языком. Отказавшись от идиша, они публично и с лёгким сердцем заявили, что он скоро уйдёт. Мне было просто больно их слышать. Почти два раза я сходил со сцены, но тут же на месте находил и небольшое удовлетворение. Ко мне подошёл еврейский художник из Одессы, пожал мне руку и выразил солидарность со мной, затем подошёл ещё один, очень молодой человек, высокий и худой, который больше говорил руками и пальцами, чем ртом, и сказал: «Эти вопросы для меня новы. Нам нужно подумать об этом. Да, идиш — наш язык, и, как и на любом другом языке, на нем можно многому научиться». Первого имени не помню, вторым был поэт, на тот момент начинающий, Мани Лейб[188].

Что интересно, на следующий день я приехал к Бренеру[189], который в то время жил у Мармаров. Миссис Мармар рассказала мне, что Бренеру всю ночь было плохо. Я хотел уйти, но Бренер позвал меня. Я захожу к нему в комнату, и сразу после приветствия он мне тихо и горячо говорит:

— Знаете, почему меня вчера вечером тошнило от вашего выступления. Как молодой человек берет на себя задачу выступить перед такой большой аудиторией с таким упрощённым отношением к ивриту и поднимать жаргон до уровня нашего народного и национального языка? И вместо сионизма вы проповедуете территориализм. Скажите мне, Вы — еврей, у Вас еврейское сердце и еврейский ум? Если так, то как можно так говорить об иврите и Земле Израиля, с которой связана вся наша историческая жизнь и культурное развитие. Я бы так не акцентировал внимание на Вашем отношении к языковому вопросу, если бы не был убеждён, что Вы один из первых, за Вами придут другие, и тогда люди полностью заполонят и засорят иврит, которым мы гордимся перед всем миром и который имеет перед нами столько заслуг. (Разговор состоялся в конце 1904 года — за два года до Черновицкой конференции[190]).

Мне действительно было жаль деликатного, волевого Бренера. Через некоторое время я получил письмо от моего варшавского друга Гителя Шермана с известием о том, что все наши организации в России и Польше объединились в одну партию, давшую себе название «Еврейская социал-демократическая партия». Сионистские социалисты. Партия выпускает декларацию, которая ещё находится в печати и как только она появится, её отправят мне. С письмом я прибежал к Баркинсам, и тут же состоялся импровизированный пир с селёдкой, рыбой, хлебом, луком и мы до поздней ночи праздновали основание нашей партии.

Лично моя жизнь была ужасна — я просто страдал от хронического голода. Раз в день две булочки с кофе, которые я получал каждое утро от квартирной хозяйки, редко, очень редко второй приём пищи. Получаю письмо из Варшавы — мне не следует возвращаться. Полиция действительно меня ищет.

Найти работу в Лондоне для меня невозможно, и я уже начинаю думать об Америке. Я не хотел туда ехать, но видел, что другого выхода для меня нет. Я просто вынужден поехать туда. В Америке у меня две сестры и брат. И я попросил мою сестру Хелен, у которой положение было немного лучше, чем у других, прислать мне транспортную карту и немного денег. И получил ответ, что мне пришлют транспортную карту как можно скорее, а пока посылают два фунта, 10 долларов. Письмо было очень тёплым и сердечным. Письмо придало мне мужества, деньги меня просто спасли. После выплаты всех долгов у меня остался ещё целый фунт. Пустячок — этого хватит мне на целый месяц, и я не буду голодать какое-то время. Я уже всем сердцем решил поехать в Америку. Тем временем я провожу дни в библиотеках, посещаю лондонские музеи и провожу вечера с друзьями. Очень часто я прихожу в зал миссии, где находятся все еврейские газеты России и Америки, различные русские газеты и журналы, и я часто встречаю там Бренера, и мы проводим время в тишине. Там я также встречаюсь с нашей российской интеллигенцией. Люди делятся известиями с русско-японской войны. Иногда мы остаёмся подольше, слушая речь миссионера Лихтенштейна[191]. Кажется, это было ему по вкусу. Мы с ним вообще ничего не обсуждали. Мы его просто оскорбляли, называли ублюдком, предателем, продажной душой, возникали скандалы и даже пощёчины, пока не приедет полиция и нас не заберёт. Помню, однажды случился большой скандал, и полиция арестовала группу бундовцев. Он не ушёл и укусил полицейского за руку, так что тот его отпустил, потому что был занят перевязкой руки.

Около четырёх часов дня там подавали чай с ромом. И здесь я хочу подтвердить тот факт, что мы никогда этим не пользовались, какими бы голодными мы не были. На это время мы выходили, но надо добавить, что пить чай и есть хлеб среди читателей не считалось уместным. Возможно, именно это помогло им выжить.

У нас не было никаких контактов с английскими евреями, и они не интересовались нами, а мы не интересовались ими.

Я несколько раз встречался с раввином Адлером, который произвёл на меня очень хорошее впечатление, и Зангвиллом, который для меня был слишком англичанином. Я очень часто встречал наших русско-польских евреев, замечательный элемент. Они тепло и сердечно хотели помочь нам всеми возможными способами в нашей отчаянной ситуации, но мы не принимали их помощи. Мне также рассказали, что отношение членов и администрации «Шелтера» («Приюта») к страждущим иммигрантам было далеко не хорошим и не благородным.

В это время редактор ежедневной еврейской газеты в Лондоне «Прогресс» Х. Майер приехал с сионистского конгресса[192], где обсуждался вопрос об Уганде, и в огромном зале сделал доклад о конгрессе. Наша группа была в Уганде. После репортажа мы подняли такой скандал, что приехала полиция, чтобы нас арестовать. Но им это не пришло в голову…

Приближалось первое мая. Мы решили впервые выступить в Гайд-парке со своими громкоговорителями и со своим «стендом». Мы решаем маршировать вместе со всеми организованными рабочими Лондона. Нам нужен флаг, но мы не знаем, как должен выглядеть наш флаг, как его нести, где взять деньги, и кто должен быть у нас главным. Мы провели несколько встреч. Предлагается вызвать Сыркина, нашего друга из Парижа. Все коллеги с энтузиазмом относятся к этому. Но где взять деньги для Сыркина, который и сам нищий? Остаётся только отправить делегацию к Зангвиллу, который должен собрать на это деньги, а тем временем его коллеги и друзья должны собрать как можно больше со своих друзей и знакомых, а также на их собраниях и заседаниях.

Через несколько дней делегация приехала воодушевлённая: Зангвилл пожертвовал довольно крупную сумму и пообещал дать ещё больше. Коллеги и товарищи также принесли немного денег и телеграфировали Сыркину, чтобы тот приехал в Лондон первого мая, а сами взялись за изготовление флага. Вскоре мы получили ответ от Сыркина, что он приедет.

Наша группа на удивление маленькая. В нашем особом месте в Гайд-парке, с нашими любимым Сыркиным, под нашим собственным знаменем и вместе с организованными рабочими всего мира мы будем праздновать самый важный рабочий праздник — Первое мая.

Незадолго до Первого мая в Лондоне произошла интересная дискуссия между Зангвиллом и его женой, гойкой Коуэн, о всеобъемлющей колонизации восточноевропейских евреев, и она отстаивала свой принцип, согласно которому только Земля Израиля может решить еврейский вопрос. Дебаты проходили в одном из крупнейших залов Лондона. Оба спорщика относились друг к другу с большим уважением, а публика была чрезвычайно джентльменской. Обоим громко аплодировали…

Я не присутствовал на первомайских торжествах в Гайд-парке. Не судьба мне была побывать на большом фестивале и даже увидеть Гайд-парк. В начале апреля 1905 года я покинул Лондон и отправился в Америку.

Но я принимал самое активное участие в подготовке Первомайского праздника. Сколько радости я испытал тогда; сколько духовных радостей я от этого получил: это вообще невозможно передать. Каждый вечер я сидел в доме Баркинсов и помогал с приготовлениями. И флагу мы уделили самое пристальное внимание. Мы договорились о материале флага, его длине и ширине, его внешнем виде и даже отражаемых его рисунком друзьях. Какие цвета нам следует использовать для этого, какие надписи использовать, чтобы они идентифицировали нашу партию и нашу солидарность со всеми организованными рабочими мира?

Когда мы согласовали все детали флага, наши товарищи начали воплощать нашу мечту в жизнь, и после долгой и упорной работы наших товарищей флаг был готов. Мы уже сообщили в полицию о своём участии в первомайской демонстрации и попросили место для нас в Гайд-парке. Мы часто получали письма от Сыркина, в которых говорилось, что он приедет, чтобы вместе с нами праздновать великий праздник.

Все участники были в восторге от первого крупного публичного выступления наших представителей на улицах Лондона и перед всей лондонской рабочей массой в Гайд-парке. И все агитировали друзей и знакомых, чтобы они пришли на наш великий праздник. И посреди всего этого я уехал…

Легко сказать, что я уехал из Лондона в Америку, но для эмигранта это было не так просто. Сначала мне нужно было поехать в Ливерпуль, а оттуда на корабле в Америку, а, чтобы поехать из Лондона в Ливерпуль, мне нужно было заплатить за билет, а у меня не было на это ни цента, потому что за несколько недель до этого я встретил своего друга, который просто кричал мне, что он в такой ситуации, что не может пойти домой, появиться перед своей квартирной хозяйкой, которой он должен целый фунт. Его хозяева — бедные люди, которым не на что жить, и они с нетерпением ждут его денег. И вот уже почти месяц он изо дня в день изворачивается, ожидая денег от родителей. Будучи всегда непрактичным и прекрасно зная, что он скоро получит деньги, я вынул фунт и дал ему с условием, что он отдаст его мне самое позднее, когда мне придётся покинуть Лондон.

За несколько дней до поездки я пошёл к нему за деньгами, он пообещал мне достать деньги к завтрашнему дню. Но денег он не получил. Мы оба побежали к знакомым и друзьям: такого богатства ни у кого при себе не было. Увидев, что дело плохо, я схватил домашнюю подушку, положил в чемодан и отправился за билетом на поезд. И в тот же вечер я приехал в Ливерпуль. Я приехал туда около пяти утра. Там я узнал, что гавань далеко и что туда идёт поезд, который должен стоить около десяти пенсов, а у меня всего семь пенсов. Я оказался в ужасной ситуации. Что ты тут сделаешь? «Попробую попросить у транспортной компании, — думаю, — может они мне денег дадут». Я прихожу туда голодный, невыспавшийся, уставший. Сначала мне говорят, что офис открывается в восемь утра. Получается — надо ждать. Я сидел на ступеньках и ждал. Я видел, как рабочие идут на работу с сумками под мышками, открываются какие-то магазины. Напротив есть ресторан, он открыт. Заходят мужчины и женщины, быстро едят и бегут дальше. Я бы зашёл туда, просто выпил бы стакан кофе с куском хлеба с маслом и почувствовал бы, что ожил.

Слава богу, ожидание кончилось. Офис уже открыт.

Я захожу и рассказываю им о своих проблемах. Один из них, Его Превосходительство, сказал мне, что, к сожалению, ничем не может мне помочь.

Что мне теперь остаётся делать? У меня была целая пачка чёрного лондонского табака, и я решил продать его на улице. Я предлагал свой табак почти всем прохожим. Но никто не хотел его покупать. Часы уже бьют десять, и мне нужно быть на корабле не позднее двенадцати часов, иначе, как я боялся, мой билет на корабль пропадёт, и мне придётся скитаться по Англии ещё несколько месяцев.

К счастью для меня, я заметил еврейскую семью с тремя сыновьями. Я сразу понял, что они тоже эмигранты. Я подошёл к ним и предложил свой табак в обмен на билет до корабля. Старший сын забрал у меня табак и велел идти с ним. Они тоже туда едут, и он заплатит за мой билет.

Моя радость была неописуемой. Бог послал мне пророка Илию, чтобы помочь мне в такой критический момент.

Я подошёл к кораблю и увидел толпу эмигрантов, наводнившую гавань. Тысячи пассажиров поднимались на корабль. Выполняется целая процедура. Регистрация за регистрацией. Освободившись от этого, мне предстоит пройти медицинское обследование.

Многие люди плачут и причитают, врачи их не пропускают. У этого слабое сердце, у другого высокий пульс, у третьего глаза, у четвёртого непорядок с волосами. Некоторым вообще не разрешают уезжать, другим приходится остаться здесь и выздоравливать.

Меня осмотрели и приняли. Я могу ехать в Америку на корабле, и через час корабль действительно отправился.

Один фунт, который я одолжил своему другу в Лондоне, я получил уже в Америке, когда он мне уже не был так нужен. Однако он доставил мне много хлопот…