Я провёл пару дней в Лашевичах. Меня поставили на учёт и перевели в запас. Из Лашевичей я поехал обратно в свой штетл Мир. По моим симпатиям, я в то время был и социалистом, и сионистом, но как совместить их обоих я не знал. Для мира, думал я, социализм хорош, перестраивая мир на социалистических основах, а для нас, евреев, на первом месте стоит реализация сионистского идеала, т.е. сосредоточение евреев в Земле Израиля и создание там еврейского государства, а уже затем построение нашего общества на социалистических принципах. Но, прежде всего, я был сионистом. Помню, что, когда я говорил в этом смысле в своём кругу в Варшаве, это вызывало смех среди моих друзей.
— О чём Вы? — сказал мне однажды киевский студент, очень видный и активный социалист. — Национализм и социализм находятся в совершенно разных плоскостях и не имеют друг с другом ничего общего.
Другая партийная интеллигенция была убеждена, что национализм и социализм — понятия противоположные, они не могут жить вместе, не могут дополнять друг друга. Я никогда с этим не соглашался и придерживался мнения, что можно быть одновременно националистом и социалистом.
Затем, в 1898 году, я решил по просьбе родителей остаться в городе подольше. Я помогал своему отцу в его адвокатской работе, получил несколько учеников за хорошую плату, а с некоторыми бедными детьми занимался бесплатно. Но вскоре мне пришлось отказать в просьбах многих бедных родителей учить их детей. Я не мог этого сделать, у меня просто не было на это времени. Именно тогда у меня возникла идея основать школу (или классы, как это у нас называлось) для бедных детей города.
В Мире уже в то время была очень хорошая интеллигенция. Кто-то учился в Мирской иешиве, некоторые посещали гимназию, а кое-кто даже университеты или политехнические институты. Первые тайно читали еврейские книги и газеты, вторые — русскую классику или бульварную прессу, а те, кто не знал ни иврита, ни русского, читали идишские буклеты. Состояние идиша было плачевным, у нашего языка не было даже названия. Люди называли его жаргоном. И никто не знал другого названия. Кроме того, в городе для читавших на идише ничего не было. Умным человеком считался тот, кто читал на иврите или на латыни, но ни в коем случае не тот, кто читал на идише. Идишских читателей пленили Шомер, Зейферт и им подобные своими «интереснейшими романами». Интеллигенция читала Спектора[127], Шацкеса, Динезона, чуть позже появились Шолом-Алейхем, Перец затем Рейзен. В моде у лучших читателей разных типов были Смоленский[128], Писарев[129], Берлинский[130], русские журналы, русская классики, русско-еврейский «Восход», а среди иностранцев изучались Липперт[131], Дрейпер[132], Спенсер[133], Дарвин[134] и другие.
Это было началом еврейского социального и национального пробуждения.
После этого вопрос об идише не стоял. Из еврейского населения в 2300 человек у нас было пятьдесят читателей. С одной стороны, все говорили на идиш, а с другой, интеллектуалы относились к нему как к низшему языку, который вообще не является языком. О нашем языке у меня тогда тоже не было определённого мнения, но одно я уже понимал, что на этом языке говорит подавляющее большинство нашего народа, что этот язык любим нашим народом, что он наиболее лёгок для нашего народа, что легче всего воспитывать и просвещать наших бедных братьев именно на этом на языке. И когда передо мной встал вопрос об обучении нашей молодёжи, лично для меня не стоял вопрос, на каком языке преподавать. Конечно, на том языке, на котором говорит народ — на идише. Мои коллеги — другие учителя, которых я привлёк в школу, — смотрели на это совсем по-другому.
Арон Левин и Анна Иоселевская
Моя сестра Шифра, целиком воспитанная на современной русской культуре, гимназист Левин[135] (во время гражданской войны он был убит деникинцами[136], когда Левин, уже доктор, во время погрома против евреев произносил перед деникинцами речь, что не следует этого делать), и юная леди — Анюта Иоселевская, учащаяся Минской гимназии, не могли себе представить, как можно воспитывать молодое поколение без использования русского языка. В результате решили, что люди будут изучать и идиш, и русский язык. Они будут учителями русского языка, а я буду преподавать идиш, а также другие предметы, такие как арифметика, еврейская история, география, тоже на идише. Что касается духа нашей школы, мы понимали, что наша школа должна быть светской, умеренной, исключающей религию. Школа должна быть прогрессивной, мы все были прогрессивными и в этом духе хотели дать образование нашей еврейской бедноте.
Тогда у нас не было продуманной программы. Предполагалось, что мы пройдём с детьми основной курс русской начальной школы (народного училища): чтение и письмо на идише и русском языках, начальное знание арифметики, географии, еврейской истории, беседы с детьми на научные темы… Затем последовало изучение пения. Для этого мы пригласили специального преподавателя. Вместе с детьми пели еврейские национальные и народные песни.
Что касается учебников… это для меня было самой сложной проблемой. У них, учителей русского языка, были свои учебники, множество других русских вводных книг и грамматик. Какие книги мне нужны для обучения еврейских детей идишу? У нас не было учебников по идишу и общеобразовательным предметам на идише. Я тогда нашёл почти все, что было напечатано на идише, но совершенно не знал, что из этого подходит для еврейских детей в еврейской школе. Как-то я нашёл басни Крылова в плохом переводе на идиш, но я не смог с этим далеко продвинуться, и мне оставалось использовать старый и в то же время особый метод учить детей идишу: показать им, как читать на идиш, а затем перейти к рассказам. И, конечно, мне придётся много искать. И я отдался работе. У нас уже были некоторые литературные сборники на идише, собрания сочинений некоторых идишских писателей. Для того чтобы научить детей учить песни наизусть, у нас уже были песни Переца, Фруга и других. Для обучения письму, для диктанта и домашних заданий нам пришлось прибегнуть к старинным письмовникам[137]. Арифметику я изучал по Евтушевскому[138], географию по Смирнову[139] и еврейскую историю по Дубнову. Все эти книги были на русском языке. У меня было много работы каждый день. Переводил уроки на идиш и теперь учил детей всем предметам на идише.
В конце концов, мы решили принять некоторых бедняков, и для каждого ребёнка, которого мы принимали, требовалась небольшая дешёвая грифельная доска с грифелем, а также буклет на русском языке.
Когда мы, четверо учителей, закончили все приготовления, мы приступили к практической работе. Мы сняли большую комнату у перевозчика песка, жившего в одном из штетлов, повесили у синагоги и у входа в Бейт-Мидраш таблички о том, что мы открываем школу для детей, в которой будут преподаваться идиш и русский язык, и в назначенный день мы начали регистрировать детей. Как уже было сказано, мы приняли бедных детей, родители которых уехали в Америку или куда-либо ещё, сирот или тех, чьи родители были совсем бедны. Такие, кто не мог заплатить за урок и десяти копеек в неделю. Мы не приняли в школу десятки детей, потому что сказали им, что их родители могут платить. Родители умоляли нас, дети плакали, чтобы мы пустили их учиться, но им мы не помогли. Пусть учатся где-нибудь в другом месте.
Мы включились в работу. Помещение, в котором одновременно могли учиться пятнадцать детей, никак не подходило для школьной комнаты. Хозяин использовал её как спальню, гостиную и столовую. Весь дом, состоял из этой комнаты с занавеской, и что мы могли бы получить лучше за два золотых в неделю? В комнате стоял стол, пара длинных скамеек, пара табуреток и пара кроватей. Мы даже не думали о приобретении школьной мебели. Разумеется, нашим учащимся этого было недостаточно. У нас были ящики, на которых дети могли сидеть и писать, и они часто читали у окна или вообще стоя.
Разумеется, плата за обучение не взималась. Учителя содержали школу, платили арендную плату, покупали необходимые вещи и между нами говоря, часто даже приобретали одежду, обувь для детей, которые были в большой нужде и не могли ходить в школу. В этом преуспела педагог Анюта Иоселевская. Она доставала вещи из-под земли и незаметно отдавала или приносила ребёнку в дом. У этих трёх учителей были свои занятия и время, чтобы научить детей читать и писать по-русски. Я преподавал идишские предметы всем детям. А поскольку комната не могла вместить всех детей одновременно, я разделил детей на группы и занимался с каждой группой отдельно. Остальные учителя преподавали всего пару часов в день, мне приходилось заниматься с детьми с девяти утра до трёх часов дня, давая им полчаса на еду.
Отношения между педагогами и детьми были самыми тёплыми и дружескими, а дети и их родители проявляли к нам самое большое уважение и любовь. Дети нам проходу не давали. И удивительно: за те девять месяцев, что я был занят в школе, дети добились несравненно больших успехов по всем предметам, которые я преподавал на идише, чем у трёх других учителей, которые преподавали русский язык. Мои дети научились хорошо читать и писать, немного разбирались в еврейской истории, немного разбирались в географии, разбирались в арифметике до дробей, могли спеть десять — пятнадцать народных песен, в то время, как они плохо читали и писали по-русски.
Тогда я понял из чисто практических соображений, что еврейским детям лучше всего давать начальное образование на языке идиш (правда, я называл наш язык, как и все еврейские интеллектуалы того времени, «жаргоном», не понимая того, как я унижаю этим наш национальный язык). Я понятия не имел о том, что на русском люди называют наш язык — «идиш».
Я также понятия не имел, что школа в Мире была первой школой в мире, где идиш был основным языком. Я никогда не думал об этом раньше. В то время, поскольку я хотел основать такие школы в соседних штетлах, таких как Городея, Барановичи и Столбцы, я говорил об этом Ашу и разговаривал с местной еврейской интеллигенцией. Но я не знаю, открылись ли там такие школы.
Я даже не помню, сколько детей посещало нашу школу. Должно быть около пятидесяти.
После девяти месяцев преподавания и управления школой я уехал из города и больше не вернулся. После того как я уехал из города, школа была передана группе девушек-сионисток и, насколько я помню, учителями были Хинде Шмеркович, Ципка Ракова, Сара Слонимская и Алте Аснес. Через несколько лет школа была передана бундовцам, а сионисты организовали другую школу — еврейскую.
Школа научила меня многому о важности нашего языка для образования наших детей. Тогда мне стало ясно, что наш язык подобен всем языкам и имеет характеристики всех языков, и что на нем можно изучать все предметы. Тогда же получила распространение идея изучения русского языка или иврита. О том, чтобы выучить наш родной язык, идиш, не было даже слова. На самом деле, в наших городах большое количество наших детей обучались идишу учителями и раввинами, и раввины полностью посвятили себя обучению девочек читать и писать на идише. Но еврейская интеллигенция, относящаяся к идишу свысока, никогда до конца не признавала этот фактор и предпочитала русский язык, а националисты предпочитали иврит. Чем дольше я учил детей читать, писать, идишу, истории, географии, еврейским народным песням, чем больше еврейских рассказов и песен я им читал, тем больше приходил к убеждению, что надо обучать еврейский народ на идише, и предметы должны быть чисто еврейскими. И когда я говорил об этом с нашими интеллигентами, они смотрели на меня как на дикаря.
Я не знал тогда о значении основания мной первой идишской школы. Я не мог предвидеть, что пятнадцать — двадцать лет спустя идишская школа станет таким разветвлённым, важным и живым фактором еврейской культурной жизни России, Польши, Америки и даже Африки, с таким количеством школьных организаций, с таким количеством учебников, детских журналов, с таким количеством школ, в которых наши лучшие интеллигенты играют столь важную роль. И сегодня школа Мира — моя гордость, моё самое большое достижение в жизни.