На этот раз я приехал в Варшаву не как иностранец, а как отчасти житель.

Я сразу поехал в отель «Север» и приступил к работе официальным менеджером. Прежде всего мне пришлось посетить своих варшавских знакомых, друзей и земляков, и среди прочих я встретил молодого человека — Гальперина, работавшего на Налевке в мануфактурном бизнесе своего отца. Я знал, что он бундовец, активный деятель, но это не мешало нашей дружбе. Мы говорили, конечно, о Бунде и сионизме. Понятно также, что он скептически относился к сионизму и с энтузиазмом говорил о социализме. В ходе беседы я высказал мысль, что сионизм и социализм не являются противоречащими понятиями. Можно быть хорошим бундовцем и в то же время требовать самостоятельности и независимости еврейского народа. Он странно на меня посмотрел, как будто я говорил не о том… но он, к сожалению, не знал, как мне объяснить, что это нелогично. После этого он подошёл к двери, запер её изнутри, а затем подошёл к длинному столу, вытащил из-под него кусок красной ткани и загадочно сказал:

«Дней через десять первого мая наступит праздник всех рабочих мира, и в этом году трудящиеся евреи Варшавы впервые будут праздновать его одновременно со всеми рабочими, и мы сменим наш флаг на красное знамя, под которым мы пройдём по улицам Варшавы».

В тот год я завёл много новых знакомств со студентами, студентками, сионистами, бундовцами, социал-демократами и эсерами. Почти каждый вечер мы дискутировали, часто ссорились, даже подружились и приобрели новых друзей и коллег. Я близко подружился с тремя очень интересными студентками: Таней Цейтлин, Женей Эпштейн, ставшей впоследствии владелицей частной еврейской средней школы, и немецкой еврейкой Амалией Шудсон, которая спустя годы стала врачом в Америке, в Калифорнии, на острове Ангела — сан-францисском острове Эллис. И вот однажды ко мне приходит Авраам Симха Закс с черным высоким молодым человеком, которого он представляет мне Шоломом Ашем[117] из Кутны. Имя было мне совершенно неизвестно. И это неудивительно. Моя хозяйка предложила чай и закуски, и мы прекрасно провели время. В середине разговора он заметил хозяйку, молодую и красивую девушку, которую я называл «козой» из-за её дикости и молодости, и не мог оторвать от неё глаз. C тех пор он был у меня частым гостем. Он приходил ко мне, чтобы повидаться с девушкой.

Однажды он приходит ко мне утром в Йом-кипур[118], он был уставшим и ему нечего было делать. Я говорю ему: «Я иду к двум своим знакомым девушкам: одна — Хинде Гольдберг, учительница иврита в Иегудии (современной сионистской школе), а другая — Мина Цейтлин, которая посещает курсы стоматологии. Если вы хотите пойдём вместе». Он принял приглашение, и мы пошли на улицу Елены, где обе девушки жили в одной комнате. Девушки отлично провели время, а я развлекался за их счёт. Они хвастались, что они совсем не голодны и ничего не хотят есть, и обыкновенно чувствуют себя сытыми каждый день в году. Внезапно я задаю им вопрос:

— Не хотите ли прогуляться?

— Также, как вы, — отвечают они.

В результате оказалось, что все мы хотим пойти в парк Лазенки. И мы отправились на долгую прогулку.

На окраине Кракова Аш останавливает человека в шубе, с острыми глазами, с большими усами, со странным серьёзным выражением лица и знакомит нас всех: «И.Л. Перец». Услышав имя Перец — кровь прилила к моему сердцу. Я растерялся, как маленький.

— Куда ты идёшь? — спрашивает он.

— В Лазенки.

— Хорошо — говорит он. — Я буду вас сопровождать.

И получилось, что наша компания раскололась на две группы: Аш и девушки отдельно, а я, о Боже, с Перецем.

Вы должны понимать, что писатель был для меня богом. Я в высшей степени презирал русских писателей. Из еврейских писателей я на тот момент знал Менделе, Шолом-Алейхема и многих других. Шолом Аш ещё не был для меня писателем. Он написал рассказ и принёс его Перецу — тот должен вынести свой приговор. Но Перец? Вот это да! Я ставил его в один ряд с величайшими европейскими писателями. И мне придётся идти с ним и провести с ним время. О чём я буду с ним говорить?

— Ты уже читал, — спрашивает он меня, — великий рассказ[119] «Люди четвёртого измерения»?

В то время история произвела фурор в польских литературных кругах Варшавы. О ней много писали, и ещё больше обсуждали. Критика отнеслась к ней восторженно.

Я прочитал, но мне стыдно отвечать. Он повторяет мне тот же вопрос. Я выжимаю из себя слово «читал» и смотрю в землю.

— Ну и как он тебе? — спрашивает он меня.

Я молчу.

— Действительно, — говорит он мне, — как он тебе нравится?

Я подумал, — он, Перец, уже делает меня сильнее. Он спрашивает моё мнение.

Поэтому я собираюсь с силой и говорю ему:

— Я прочитал это с большим интересом. История захватила меня. Это было нехорошо с его стороны. Но ей не нужно было так его оскорблять и называть «зверем». Он не более чем человек, а она не более чем человек… и их отношения обычно были человеческими. Она виновата, а не он.

И я думаю про себя: «Как он относится к моему возрасту?» Думаю, что он предпочёл бы провести время с девушками. Хинде очень застенчивая, но она бы не испугалась, как я.

— Ты читал что-нибудь моё?

Он стоит слишком близко ко мне.

— Да, — отвечаю я, как ответил бы матери.

— Что же ты прочитал? — спрашивает он.

— Большую часть Ваших произведений.

— А какие истории тебе нравятся больше всего?

— Он, Перец, спрашивает у меня мнения о его произведениях. Мне нравится всё. Он смотрит на меня. И я не знаю, как и что ответить, — с горечью думаю я.

— Ну, действительно, какое произведение тебе больше всего нравится.

— Из хасидской жизни, — ответил я.

— Чего тебе там так нравится?

— Душевность, преданность друг другу, демократический дух, который царит среди них. Хасидская жизнь мне совершенно неизвестна, а вы подарили мне самую прекрасную жемчужину хасидской жизни.

(Сборника его произведений в то время ещё не было. Они были разбросаны по разным непериодическим изданиям, по сборникам и приложениям к сборникам. Только через год вышел сборник его произведений на идише — юбилейная книга: «Юбилейная книга»).

Весёлый, живой, с блестящими, восторженными глазами, он закричал Ашу: «Шолом, Шолом, литвак в деле разбирается». И когда Аш и девушки подошли к нам, он сообщил нам своё решение: «Я поеду с вами в Лазенки, и там мы зайдём в Млетчарню (молочный дом) и я вам всем почитаю».

Затем у нас был замечательный Йом-кипур… Йом-кипур, который никогда не забудется.

Позднее, мне удавалось часто с ним встречаться. Я даже однажды получил от него подарок — жестяную трубку.

За это время я познакомился и подружился с очень отзывчивой Верой Беленькой. В её доме поселился Авраам Рейзен[120], недавно приехавший из Минска. Я о нем ещё не знал и не слышал. Это имя было мне совершенно незнакомо. Вера представила меня ему, и когда мы остались одни в комнате, он рассказал мне, что он из Койданово, служил в армии и почти всё время находился в команде музыкантов. Он рассказал мне о Каунасе, где он служил, и о том, что он еврейский поэт.

— Вы читали моё стихотворение «a gezint zalbe akht»? — спрашивает он меня.

— Нет. — отвечаю я.

— А моё «Ка означает лён»?

— Нет.

— Он удивился, — и мне стало стыдно.

Но это не повредило. Он мне понравился, и мы подружились.

В доме Беленькой я познакомился с целым рядом начинающих еврейских писателей с Номбергом[121], Гофштейном, Гнесиным[122], Быховским, Яковом Левиным[123] (впоследствии он стал постоянным сотрудником «Друга»[124]). Я помню вечер Шавуота. Мы все встретились в Саксонском саду. Мы долго гуляли и умирали от голода. Нас было десять или двенадцать человек. Мы остановились поесть и выпить в довольно известном польском ресторане для лучшего общества. Каждый знал, что у него мало денег, но все думали, что деньги есть у других. И мы пустились в загул. И мы расслабились. Заказывали различные шнапсы. Полноценный обед для всех. Переулок был слегка засыпан снегом. Поздно вечером нам выставили счёт. А когда все вытащили все свои деньги и собрали вместе, оказалось, что нам не хватает рублей десяти, чтобы заплатить полностью. Нам оставалось только послать к знакомым, чтобы они одолжили нам десять рублей и выручили нас из ресторана. Прошёл почти час, пока десять рублей принесли. К этому времени мы прочитали все газеты. Официанты пронзали нас своими хищными глазами. Наше прежнее радостное настроение совершенно исчезло, и мы были настолько подавлены, что не могли сказать друг другу ни слова. Наконец пришёл наш посыльный (кажется, Гнесин). Он безуспешно побывал в нескольких местах, поэтому решил пойти к Раковской, владелице еврейского учебного заведения. Он разбудил её и получил десять рублей, которые освободили нас от ареста в дорогом ресторане.

В то время мы любили поиграть. Люди клали человека, закрывали ему глаза и давали ему пощёчину, и несчастный должен был узнать, кто её дал, и, пока он не угадывал, его продолжали бить. И однажды, помню, в субботу утром после многих жертв пришла очередь Номберга, и он категорически отказался ложиться. Все пришли в крайнее возмущение. Как так? Почти всем дали пощёчины, он сам принимал участие в битье других, а когда настаёт его черёд, он не хочет. Подобная несправедливость произошла у нас впервые. И кто-то дал команду: «Положить его!» Номберг ни за что не хотел ложиться и защищался изо всех сил, пока не схватил бутылку пива и не швырнул её в кого-то. Само собой разумеется, что он никому не причинил вреда, но один этот поступок настолько расстроил всех, что мы со злостью схватили его и так пинали и тащили, что просто удивительно, что ему удалось выбраться. Мне кажется, на той вечеринке я познакомился с Залманом Шнеуром[125].

Нам также нравилось играть с мнениями и характеристиками. Вскоре из Швейцарии приехал мой лучший друг Рафаэль Лейб Исааксон, и я проводил с ним всё свободное время. Мы вместе ходили в театр, на концерты, на лекции, в гости, часто путешествовали с ним. Я познакомил его со всеми своими новыми знакомыми и друзьями, и со временем его комната стала местом, где мы все встречались. Мы всегда читали одни и те же книги и, прочитав, проводили время, разговаривая о них. В дискуссиях мы всегда вместе выступали против бундовцев, т.е. против бундовцев и социал-демократов. Нас звали Бобчинским и Добчинским[126].

И однажды среди бела дня произошёл первый арест бундовцев в Варшаве. Были арестованы Закс, Кастелянский и мой старший брат Моше. Утром, когда я узнал об этом, они ещё находились в отделении полиции. Я немедленно пошёл туда и был принят в участке. Я провёл с ними десять минут. Моего брата быстро освободили, Кастелянского продержали немного дольше, а Закса ещё дольше. Они сидели в Варшавской крепости. Закс быстро установил со мной связь на свободе и при каждой возможности давал мне задания. Некоторые деньги, поступающие к нему из мест, где он преподавал, я посылал ему на стирку, табак и взятки охране.

После освобождения Закс пришёл прямо ко мне, грязный, заброшенный, взрослый мужчина с длинной жёлтой бородой. Пришлось сразу привести его в порядок. Готовить ванну, стирать белье и вести к парикмахеру…

И тут мне объявляют, что мне нужно ехать в Лашевичи, чтобы поступить на военную службу. Как-то, сидя в большой компании, я говорю им, что мне скоро пора ехать в свой штетл по призыву.

Одна студентка, жившая вместе с двумя другими курсистками, сёстрами Кисиными, кричит: «Вот вы уезжаете, и на кого вы нас оставляете? Мы все трое остаёмся без рыцаря».

— Знаете, что, — отвечаю я, — недавно из крепости выпустили моего друга Закса, если хотите, я вас с ним познакомлю и оставлю его вместо себя.

— Почему бы и нет? Приведите его к нам.

И действительно, следующим вечером я привёл его к ним, представил его и уехал в Лашевичи на призыв.

А через год Закс женился на Кисиной старшей, и они уехали с ней учиться в Германию.