« — Вы рисовать умеете? Очень жаль, я тоже.

А эти, буквы? Тоже не умеете?

Совсем нехорошо. Мы же художники…»

Утро дня открытия выдалось таким ясным и звонким, словно кто-то протёр небо до блеска бархатной тряпочкой. Солнце заливало сам Блайзбери и его окрестности золотым светом, заставляя медные трубы оркестров сверкать так ярко, что было больно глазам.

Если бы я не видела этот пустырь своими глазами, то ни за что бы не поверила, что всё это сделали мы. Всего за неделю наш организационный комитет при помощи активных блайзберцев и гостей нашего города умудрился превратить заброшенный луг в филиал рая. Шатры стояли ровными рядами, гирлянды из разноцветных флажков, осенних листьев и кистей ярко-алых ягод покачивались на ласковом ветру, а запах жареных каштанов смешивался с ароматом яблочного сидра.

Саймон носился по площади со скоростью подстреленного зайца, раздавая указания через мегафон голосом бравого армейского сержанта:

— Так, миссис Ходжез, мистер Аддерли, отставить спор о цвете бантов для овец! Красный или синий — какая разница, если баран всё равно белый? Мэгги, твой шатёр готов! Мистер Колгрив уже настраивает звук! Джастин, твои констебли охраняют исключительно палатку с сидром! Гилмер, ты не видел МакКиллиана? Он вместе с мэром должен торжественно разрезать ленточку, он же главный спонсор...

Мистер Колгрив действительно стоял возле сцены, дирижируя невидимым оркестром и проверяя микрофоны. Рядом с ним маячила фигура Эдварда Вэнса. Скрипач выглядел гораздо увереннее, чем в библиотеке, хотя футляр он держал так, будто внутри были как минимум сокровища британской короны. Кажется, общение с местными музыкантами пошло ему на пользу: теперь бедолага знал, что такое настоящий деревенский размах.

— Мэгги! — ко мне торопливо подошла миссис Доршер, как всегда являвшая собой символ элегантности и стиля. Её шляпка сегодня была украшена букетиком из крохотных бутонов живых роз. Как и почему они не вяли — представления не имею, но факт оставался фактом. — У нас катастрофа! Булочники Меймерда привезли только половину заказанной партии! Говорят, мука кончилась! Но мы-то знаем истинную причину!

Я вздохнула, мысленно перекрестившись. Предсказание Саймона сбывалось: некоторые жители Брафордшира, Честервиля и Меймерда пытались внести в ярмарку переполох и сумятицу. Но мы были к этому готовы. Синее знамя просто обязано было в этом году достаться нам!

— Не волнуйтесь, Дороти. Я утром позвонила в пекарню в Хоуптоне, они везут целый грузовик различной выпечки. Они будут здесь с минуты на минуту, мистер Гилмер уже поехал их встречать.

— Который из? — уточнила миссис Доршер, моментально успокаиваясь. — Мистер Кайл или мистер Алекс?

— Старший, — улыбнулась я.

Надо сказать, что за время подготовки к ярмарке Кайл Гилмер сумел завоевать симпатии большей части населения Блайзбери. Ему были благодарны за поддержку, в том числе и финансовую, за интересные идеи и неизменно хорошее настроение. И поэтому брошенная им как-то фраза о намерении купить в Блайзбери дом была встречена со снисходительным одобрением. А я подумала, что если помимо Кайла Гилмера здесь приобретут недвижимость кто-нибудь из Торнтонов, МакКиллиан и Ласло Надашди, то Блайзбери однозначно станет самым безопасным городом Соединённого Королевства, ибо дураков, рискнувших совершить преступление в подобном месте, наверное, всё же нет.

Между тем суета постепенно достигла своего апогея, а затем наступила тишина: пришло время торжественной речи мэра Оскара Флеминга. Ко мне он, надо сказать, относился достаточно нейтрально, хотя я и опасалась, что после того, как его дочь Лили чуть не пристрелила меня и вынуждена была уехать, он начнёт мне мелко мстить. Но то ли мистер Флеминг оказался человеком более приличным, чем я думала, то ли он опасался реакции Алекса, что более вероятно, но никаких последствий того неприятного случая я не ощутила. Во время подготовки ярмарки мистер Флеминг был исключительно корректен и доброжелателен, хотя и особой симпатии не высказывал. Впрочем, не сильно она мне и нужна была, тем более что ходили упорные слухи о том, что мистер Флеминг планирует сложить с себя полномочия мэра и перебраться к Лили и её семье в Бекенхэм.

Мистер Флеминг торжественно поднялся на сцену, откашлялся в микрофон, постучал по нему пальцем, чтобы проверить звук, и его голос разнёсся над полем через динамики, которые мистер Колгрив проверил несколько раз. .

— Дамы и господа! Дорогие жители Блайзбери! Дорогие соседи и гости нашего прекрасного города! Сегодня особенный день. Посмотрите вокруг: наши улицы снова полны жизни, смех детей смешивается с музыкой, а воздух пахнет жареными каштанами и осенью. Наш ежегодный осенний фестиваль готов начаться, и я смотрю на вас всех и понимаю — мы сделали это!

Поле взорвалось аплодисментами и радостными выкриками.

— Но давайте будем честны, — продолжил мэр. — Ни один праздник не случается сам по себе. За каждой гирляндой, за каждым флажком и за каждым прилавком стоит труд наших жителей. Я хочу сказать огромное спасибо нашему организационному комитету и его председателю, мисс Маргарет Стюарт. Да-да, послушайте! Эта молодая леди, несмотря на возраст, уже показала себя настоящим двигателем прогресса. Мэгги, твой литературный карнавал стал легендой, и я ни секунды не сомневался, что ты справишься и с ярмаркой! Спасибо тебе. Спасибо мисс Патридж, мисс Остин, миссис Доршер и мистеру Колгриву! Эти люди доказали, что опыт бесценен. Без их связей со спонсорами и умения договориться даже с самым упрямым фермером о поставке тыквы, мы бы до сих пор спорили о цвете скатертей. Нашим доблестным пожарным из «Блайзберских львов» — отдельное спасибо! Ребята, вы не только спасаете нас от огня, но и радуете своими музыкальными талантами! И, конечно, огромная благодарность нашим участникам. Мистеру Мэрфи за то, что запах его пирогов чувствуется ещё на въезде в город. Мистеру Нортону — за цветы, которые делают нашу осень золотой, а также владельцу «Королевского дуба» мистеру Уолширу, который приютил столько гостей, что мне страшно заходить в холл — вдруг меня заставят платить за проживание? Мы ждали эту ярмарку целый год, чтобы представить зрителям свои достижения, но мы делаем это ещё и ради того, чтобы наши дети увидели, как здорово жить в месте, где все знают друг друга по имени. И теперь я хочу представить всем главного спонсора нашей ярмарки, мистера Юджина МакКиллиана, который вместе со мной сейчас перережет вот эту ленту.

На сцену поднялся выглядящий невероятно торжественно МакКиллиан. Он обменялся рукопожатиями с мэром, раскланялся со зрителями, и они вместе с мистером Флемингом перерезали символическую алую ленту. Народ в очередной раз разразился бурными овациями.

— А теперь... хватит речей! Мэр тоже хочет веселиться! Я объявляю Осеннюю ярмарку официально открытой! Давайте праздновать! — воскликнул мэр и взорвал выданную ему заранее Саймоном хлопушку.

К двум часам дня Главная площадка ярмарки превратилась в филиал Лондонской национальной галереи под открытым небом. Мистер Барбидж, один из самых уважаемых жителей Блайзбери, выбранный председателем этого жюри абсолютным большинством голосов, важно восседал за складным столиком, который служил импровизированной трибуной. Рядом с ним сидели миссис Доршер, в качестве эксперта по цветочным композициям, и викарий, отец Харви.

— Внимание, леди и джентльмены! — проговорил мистер Барбидж в мегафон, одолженный у пожарных. — Мы начинаем конкурс рисунков «Осень в Блайзбери»! Каждый желающий мог представить на конкурс один рисунок, и я рад, что таких смельчаков оказалось много.

Толпа заинтересованно зашумела. На раскладных столиках вдоль сцены были выставлены работы конкурсантов. Здесь было всё: от акварельного автопортрета плотника мистера Ристли до рисунка пятилетнего Тимми Робинсона, на котором тыква была размером больше дома, возле которого расположилась.

Саймон стоял чуть поодаль, прислонившись к краю сцены и делая вид, что его вообще не интересует происходящее. Он не стал вешать свою работу рядом с остальными, а просто поставил этюдник прямо рядом со столами. Его картина называлась «Экзистенциальный кризис утки при виде хлебной крошки». Это был шедевр импрессионизма, выполненный углем и томатным соусом, где главная героиня выглядела так трагично, что даже голуби облетали картину стороной, боясь заразиться её меланхолией.

Мистер Барбидж медленно шёл вдоль рядов, заложив руки за спину.

— Так... Мисс Портер, ваша акварель «Битва белок за жёлудь». Очень живо и ярко. Мы посоветовались и решили, что семь баллов — это то, что надо!

— А здесь у нас юное дарование, сын мистера Аддерли! О, корова фиолетовая? Смело. Девять баллов за смелость и необычный взгляд на предмет.

Наконец он дошёл до Саймона. Репортёр выпрямился, приняв позу непризнанного гения.

— Мистер Миллз, — протянул Барбидж, склонив голову набок. — Я бы назвал это... авангардом. Какая экспрессия! Выглядит так, будто этой водоплавающей птице только что отказали в кредите.

— Это метафора тщетности бытия перед лицом капиталистической машины потребления, мистер Бенджамин, — глубокомысленно произнёс Саймон.

— Сильный посыл, — помолчав, согласился председатель жюри. — Десять баллов За наглость.

Внезапно толпа взволнованно расступилась: к столикам с рисунками вальяжной походкой приближались братья Фитцджеральды. С ними многие успели познакомиться, так как лондонские богачи с неожиданным даже для самих себя удовольствием принимали участие в организации праздника. Видимо, для них это было неким аналогом экстремального туризма. И то правда: ну вот чем установка здоровенного шатра для конкурса домашних животных хуже подъёма на какую-нибудь никому не нужную гору? Зато здесь и «спасибо» сто раз скажут, и помыться вечером можно нормально А в горах ни тебе душа, ни благодарных соратников. Тоска! Так что я почти уверена, что в следующем году Леонард и Патрик приедут к нам снова, а может, и ещё кого из рафинированной лондонской светской тусовки прихватят.

Патрик подошёл к столикам, прошёлся вдоль них, взял в руки рисунок маленького Тимми Робинсона — ту самую гигантскую тыкву — и внимательно его изучил.

— Миссис Дороти, — обратился он к миссис Доршер, которая шла рядом с ним. — Я могу купить эту картину?

— Тимми, — она окликнула мальчугана, который тут же подбежал и уставился на Патрика, как на сказочного волшебника, — мистер Фитцджеральд хочет купить твою картину. Позови, пожалуйста, маму.

Миссис Робинсон подошла и, выслушав Патрика, смущённо покраснела.

— Что вы, мистер, это же просто детское творчество...

— Назовите цену, — отрезал Патрик тоном человека, покупающего как минимум акции нефтяной компании.

Между тем Леонард задумчиво рассматривал рисунок младшего Аддерли.

— Мистер Барбидж, — произнес он своим фирменным тоном мистера «я всё могу», — я хочу купить вот это.

Его палец указал на фиолетовую корову местного юного дарования.

— И я заплачу двести пятьдесят фунтов за право использовать этот дизайн для упаковки нашего нового крафтового сыра «Весёлая бурёнка».

Мистер Аддерли посмотрел на него, как на сумасшедшего, но благоразумно не стал ничего комментировать, а молча снял рисунок с доски, к которой он крепился, и протянул Леонарду. Тот бережно свернул бумагу в трубочку и протянул мяснику несколько купюр. Затем он повернулся к картине Саймона, которую кто-то уже успел переставить поближе к сцене.

— А это... — Леонард посмотрел на трагическую утку. — Это говорит о боли современного общества громче, чем любой выпуск новостей. Мой племянник коллекционирует современное искусство. Эта работа украсит его гостиную в Челси. Тысяча фунтов, мистер Миллз.

Саймон открыл рот, закрыл его снова и посмотрел на меня.

— Мэгги, — прошептал он мне на ухо, пока Леонард выписывал чек. — кажется, мы только что начали копить на поездку за сокровищами.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая крыши Блайзбери в медный цвет. Толпа на поле заметно увеличилась, а воздух стал гуще от запаха сахарной ваты и жарящегося мяса.

— Дамы и господа! — снова раздался голос мистера Барбиджа из мегафона. — А сейчас... гвоздь нашей программы! Человек, чьи пальцы заставляли плакать залы Ковент-Гардена! Встречайте: мистер Эдвард Вэнс!

Скрипач вышел на небольшую сцену с видом человека, восходящего на эшафот. Он поклонился публике, достал из футляра скрипку работы мастера Гварнери, которую он никогда не доверял багажным отделениям, и прижал её к подбородку.

Первые же ноты «Адажио» Альбинони заставили всех замереть на месте. Скрипка запела так чисто и пронзительно, что даже утки на пруду перестали крякать. Мистер Вэнс играл так, словно пытался извиниться перед всем миром за то, что недостаточно хорош. Это была музыка, плачущая о потерянной любви, увядающей красоте и бренности бытия. Несколько пожилых дам у сцены начали промокать глаза кружевными платочками.

Когда последняя нота растаяла в воздухе, над площадью повисла звенящая тишина. Кто-то громко вздохнул, а потом раздались первые аплодисменты, которые постепенно превратились в настоящие овации. Не уверена, что до этого момента мистеру Вэнсу где-нибудь аплодировали настолько искренне и громко.