Она решила выйти. Внезапное скопление куривших, сквозь которое пришлось прошмыгнуть, удивило ее: наверное, случилось что-то непредвиденное. На нее посмотрели, но и только, она могла отправляться на все четыре стороны, ко всем чертям, это не возбранялось, наоборот: наберется опыта для себя и для других. Во всяком случае, так утверждала «душа».

Раскинула руки крестом, чтобы нажать сразу обе крупные круглые кнопки сразу двух лифтов. Кнопки загорелись красным: широко расставленные глаза Глостера. Следят за ней. И погасли. Она вошла, двери лифта закрылись, словно занавес в театре, – зрители остались, сцена с ней провалилась.

Ру ступила во тьму. И сейчас же грянула музыка – ниоткуда, словно бы с неба, как будто небо было оркестровой ямой – и флейты, и лютни, и скрипки, и трубы – звучали оттуда. Приветствовали ее. И да, она не просила «душу», чтобы звучала музыка.

Дом за ее спиной возвышался, веселея окнами. Пожалуй, Ру пожалела – Дом был прибежищем, никогда еще она не удалялась от него на такое расстояние. Ру посмотрела на прирученную «душу» (панель, вживленную в начало лучевой кости левой руки), спросила «сколько», ответ высветился зеленым: 30 м на северо-запад – не так уж далеко, а время… 21.45.

Дом был оболочкой, кожей, почти телом для тысяч существ, обитающих в нем, и глупо было покидать Дом, бродить беззащитным привидением по незавершенному миру, по эскизу мироздания. Где нет ответов; сколько ни спрашивай, все ответы сосредоточены в тебе или во вместилище информации.

Дом. Прибежище. Башня. И Ру – в верхнем оконце, под самой крышей, с блеклыми кудельками локонов, с серебряным ободом, сдавившим голову, с вечной – может, от ободка – головной болью. Посреди ободка – синтетический рубин: вход внутрь, в себя, в память. Вспомнить – и забыть, вспомнить – и забыть. А еще вообразить – и тоже забыть.

Она повернула рубин и увидела: вот кисть руки соскользнула с алюминиевого подоконника и безжизненно свесилась наружу, прилетел голубь, сел на подоконник, она покормила его тем, что ела сама: полезное, но невкусное – как бы он не раздобрел. И так уже размером с коршуна. Что годится для Ру, непригодно для птицы.

И вышла в коридор. За пронумерованными, ставшими навытяжку дверями – одни и те же лица. Все соседи прикованы к экранам, стараются избыть бремя дня, кто как может. Многие сидят спина к спине с тем, или с той, кого нашли в заэкранье и не поленились приручить. Оба лица повернуты к мониторам вместилищ. Иногда, очень редко – им незачем – люди выходят в коридор. (Вот как сегодня – те электронные куряки-программисты.) Мозаика лиц. Привычное сочетание глаз, носа, рта – на своих местах, настолько уже привычное, что Ру перестала бояться. Нужно только скользить – мимо, мимо. Пейзаж существований. И в большом зале, внизу, куда всех сзывают каждые 12 часов, – на переднем плане зеленое озеро, в которое ныряешь. На ночь они умирают, а по утрам находят себя все в том же лежачем положении, и, оробев немного, садятся опять к вместилищам информации, чтобы тянуть оттуда нить жизни.

Ру не любила думать о себе: откуда она взялась – и зачем, и куда денется потом. Не ее ума дело. Теперь она стояла на фоне Дома, многоглазого, но глядящего внутрь себя. Еще можно было вернуться… Но ведь Он не вернулся! Он жил за стеной, не найденный никем, так же, как она, погруженный в настоящее. Он ждал своего часа. Несколько раз она встречала его в коридоре: во лбу горел сапфир. Да, голова застенного соседа, как у всех, была слегка опущена и слегка повернута влево: к «душе», где происходило и могло произойти всякое. И глаза косили. Но ведь он ушел из Дома и – главное – не вернулся! И еще: однажды их взгляды встретились, и она увидела, что глаза у него – под цвет сапфира, ее губы дрогнули в рождающейся улыбке, правда, он не улыбнулся, зато посмотрел ей прямо в глаза. Ру даже могла спросить у него, а не у «души», как его зовут, но, конечно, не спросила. А когда он ушел, «душа» ответила, что его имя сегодня – Чук.

Ру вновь повернула рубин – и башня внутри головы исчезла со всем содержимым прошлых дней. А может, Дом вовсе исчез с лица земли – она не знала и не стала оглядываться, проверять. Стеклянное бытие. А вокруг стоял лес, когда-то он пробился на шоссе сквозь асфальт – паршу земли – и теперь упорно тянулся к небу. Тропа, петляя, едва заметно поднималась в гору: кто интересно, протоптал дорожку, или это звериная тропа? Нет, тут безопасно: «душа» не засекла никаких сигналов живых существ, способных передвигаться самостоятельно. Деревья вяло шевелили землистыми ветками, лишенные листьев деревья казались слепленными из земли. Впрочем, так оно и было. Они вслепую ощупывали пространство вокруг себя, надеясь на что-то. Они молились, стоя в магическом круге, за который не могли выйти, но край которого нащупывали: им не было пути за – ни зрением, ни слухом, ни памятью. Не то, что ей. Деревья стояли и ждали, когда в них втолкнут душу. Когда дойдет очередь до них.

Потом она взглянула на панель левой руки: 1000 м, – ого, это очень далеко от Дома. И время спать. Здесь нет зеленого озера, смывающего вчерашний день. Ру стала готовиться к утру, произнося внутри себя слова, которые произнесет завтра, если вдруг кто-то окажется рядом и задаст вопрос ей, а не «душе» в левой руке. Ру вынимала слова из неведомого завтра, брала напрокат и обкатывала во рту, точно камешки, страшась непрошенного косноязычия. Не произнесенные вслух слова щекотали нёбо, язык, изнанку губ. Они ни разу ей не пригодились. Ру повернула рубин: завтра заклубилось перед ней, день, созданный ею. Из дымных перекрученных нитей этого невозможного дня выходил он: ее сапфироносный сосед с нежным неулыбчивым ртом. Завтра он улыбнется. И, может, даже постучит в ее цифровую «душу».

Ру ускорила шаг, ей казалось, что она идет слишком медленно, что она, сотворенная из иного, чем все тут, материала – слишком выделяется, притягивает к себе взгляд чуждого, она вся теперь была обращена вовне, а не внутрь, она даже стала забывать слова; лес шуршал вокруг и чего-то требовал. Ру легла под ствол и, повернув рубин в обратную сторону, тотчас уснула.

Проснулась раньше сигнала «души» – от того, что солнце светило сквозь ветвящиеся деревья, будило тех, кто внизу. Она поглядела по сторонам, не узнавая, – кажется, это не ее каюта. Кажется, это совсем не каюта. Нет стен, дверей и окон. Нет вместилища-всего-на-свете, которое притягивает, не успеешь проснуться. Да, она же ушла из Дому. А имя? Кто она сегодня? Уставившись в панель-«душу», спросила (спрашивать – самое главное в жизни, об этом она знала с младых ногтей), «душа» назвала имя: Ли. Про вчерашнее имя «душа» не ответила. Так было всегда. Ее никто ни разу не позвал за вчерашний день – поэтому имя стерлось из ее памяти и с поверхности «души». Хотя «душа» знала ответы на все в мире вопросы, но иногда умалчивала, или давала сегодняшние ответы, которые зачастую отличались от вчерашних. Ли не помнила, откуда она это узнала.

Накормить ее – тоже должна была «душа», завтрак – обычный набор нужных для существования элементов, созданных по законам «души» ее собственным телом, он материализовался в виде сероватой кучки, похожей на грязь, выделился из прорези в правой серебристой по локоть руке, выше основания лучевой кости, и скатился по ложбинке в ладонь. Ли насытилась и пошла дальше: ноги, отвыкшие от ходьбы и поначалу не очень-то слушавшиеся ее, разошлись; она шагала споро, поглядывая свысока (хотя, конечно, нет) на деревья, которые пытались остановить ее своими сучьями. Всё вокруг было недвижимо. Только она, перебирая ногами, неслась куда-то. И запах глубинных соков земли, поднимавшихся наружу через корни, стволы, ветви и закупоренные еще почки проникал в нее через носоглотку и кружил голову. Лес звал ее остановиться и рассыпаться прахом. Она повернула рубин во лбу – и вдруг лес пришел в движение: карусель пляшущих деревьев – и она, остановленная, втягивалась внутрь твердой поверхности, пятки врастали в плоть земли. Что это? – задала она глупый вопрос «душе» – и, конечно, «душа» ей не ответила, она никогда не отвечала на плохо сформулированные вопросы. Ну, и ладно.

Внезапно лес расступился – и Ли вышла на поляну, посреди которой стояла хижина, сложенная из мертвых, горизонтальных деревьев. Наверное, это подстанция, оставшаяся от баснословных времен истинных роботов. Время пощадило подстанцию. На верхушки металлических колов за ее забором были насажены ловившие сигнал металлические черепа с красными глазами. Глостер по-прежнему наблюдал за ней. Она приказала верть-избе повернуться той стороной, которая предназначена для таких существ, как Ли. Хижина могла быть обитаемой. Ли быстро поднялась по трапу, который тут же втянулся внутрь, и с надеждой осмотрелась, однако избушка оказалась пустой.

Внезапно, после того как она повернула рубин, всё вокруг Ли вновь завертелось, избушка юлой крутилась вокруг своей печной оси, готовясь сорваться и улететь, как ракета, но не улетела, а перестала кружиться – и в дверь, которая наметилась, высветилась и прочертилась с противоположной стороны подстанции, вошел… Он, человек с сапфиром во лбу, прежний сосед по Дому.

Она, сгорбившись, сидела за длинным низким столом, сработанным ради свадьбы или, скорее, похорон роботов, ленточный стол-настил был продет сквозь первую дверь, и, миновав двор, протискивался между двумя железными колами, а конец его терялся где-то вдалеке.

Он сел за пустой стол сбоку от нее и спросил, как ее зовут… А она забыла свое имя! Это кружение стен вытрясло из нее все слова, все мысли. И ей казалось, что прошло очень много дней (или она прошла сквозь вереницу имен собственных), пока сидела тут одна, уставившись в ручной экран, который управлял ею… Она опустила глаза и покосилась влево, на «душу», и вежливо спросила, а как его зовут? Это она не у «души» спросила – у него! Как давно она мечтала о таком – настоящем разговоре. С самого утра, наверное. Он тоже посмотрел на левую руку и прочитал (или ему подсказали): Зиг. Тогда она тоже спросила у «души» свое нынешнее имя, и «душа» тотчас ответила: Ева.

Звук сегодняшнего имени прозвучал вопросительно и сиротливо: казалось, она просит извинения или милостыни. Он почему-то вздрогнул и отодвинулся. А она-то мечтала, что он улыбнется!

Она собралась с силами и спросила, как давно он бродит по лесу и что ищет. Зиг отвечал, что очень давно: он прошел через тридевять земель и теперь спешит домой, он держал в руках множество земных предметов и все их отверг, и вот – возвращается к тому, от чего бежал: к Дому, к Глостеру, к вместилищу-всего-на-свете.

– Вот мой номерной знак, – показала она «душу». – А твой? Позови меня когда-нибудь. Меня никто еще не звал. Даже Глостер. А… ты любишь меня? – выплюнула она слова, которые давно перекатывала камешками во рту. Это и был настоящий разговор. И она протянула правую серебряную дающую руку и взяла его левую руку, отмеченную светящимся экраном номерной «души», в свою. Он потихоньку отнял заклятую руку, она даже успела проследить ее путь – путь руки отшатнувшейся и скрывшейся под столом. Потому – что он был не Адам сегодня?

Стало очень тихо. Хотя можно было потребовать любую музыку – известно, что «душа» выполняла и такие желания. Внешний мир по-коровьи жевал свою вечную человечью жвачку. Казалось, ничего не происходит, никакого настоящего разговора. Да и происходило ли что-нибудь? Ведь и ее сердце не стало биться чаще, оно билось в унисон с внешним миром. Она словно уже проходила через это, словно во второй (а то и в двенадцатый!) раз входит в то же озеро.

Она страшилась собственного тела, этого устройства, повторенного тысячи раз, тиражированная Ева, дурная бесконечность, конвейерная линия. И все было заранее определено: у каждой части тела – предусмотренное назначение, и нельзя было ждать (но она ждала, поворачивая рубин), что из сосцов вырастет трава, пальцы ног станут разговаривать, изо рта вдруг вылезет живой козленочек, а «душа» в левой руке сломается и погаснет наконец! Конечно, он встречал сотни таких, как она: и в Доме, и в пути.

Ей захотелось сдвинуть с места застоявшееся мгновение – и она вскочила и шлепнула его по лицу, он отшатнулся и повернул налобный сапфир.

На белой стене, над атомным камельком были начертаны горящие зеленым имена, он незаметно обернулся, чтобы прочесть их. Одиннадцать имен, одиннадцать железных колов, одиннадцать железных черепов с горящими глазами. Шпионы Глостера. Он был двенадцатым, подсказала ей «душа».

Она повернула рубин на своем вживленном в голову ободке и тотчас вспомнила: внизу в подвале – младенец, и это ее дитя… Откуда-то она знала это, без подсказки «души». Ребенок был в свертке, перевязанном зеленой лентой, лежал на пыльной земле, в ромбе одеяла, концы которого она откинула, – и из пеленок выпростались покрытые листвой шевелящиеся ветви вместо рук, ребенок плакал и тянул мерзкие сучья к ней. Ветвящееся дитя. Чего-то подобного она и ждала. В гордыне своей она опасалась, что извечный устоявшийся порядок будет нарушен именно на ней. И вот в ребенке проявилась ее скрытая до поры суть. Конечно, это дитя из пробирки – с ее ДНК и добавкой генома каких-то лесняков. (Никакого отца, никакой матери, отец, мать – это миф. Так же, как Создатель. Все они пробники из пробирки). Глостер посмеялся над ней!

Да, но где ребенок сейчас? Она выскочила во двор и через потайную дверцу проникла в подвал: он был пуст, затянут паутиной, белая лабораторная мышь перебежала ей дорогу. Куда его отправили? В спец. Интернат? В башню? На опытную станцию?

Вернулась в избу: Зиг исчез. Ушел своей дорогой? Или?! Она вновь выскочила во двор: двенадцатый железный шест не пустовал, его венчал стальной череп с горящими глазами, а во лбу сверкал сапфир. Когда она успела… «Душа» стерла память? Верхом на черепе сидел голубь величиной с орла и пытался выклевать синий камень. Она прогнала птицу и узнала, что звали ее сегодня не Ева: ДУ – дополнительное устройство из левой руки (некоторые величали его «ДУша», а иные дразнили – «ДУраком»), которое никогда не ошибалось, но иногда вытаскивало имена и сведения из прошлого или будущего, насмешливо подсказало другое имя…

Яга отдернула шелестящую занавеску, за которой стояла одноместная летательная ступа устаревшей системы, сняла с полатей направляющий боевой пест, влезла в стальную ступу и, отталкиваясь пестом, покатилась по длинному летному полю пустого аэростола, присев под притолокой в дверях; а, разогнавшись, выпустила закрылки, похожие на крылья стрекозы, и сферу-кабину, которая накрыла ступу прозрачным коконом, и, взлетев к кучевому облаку, настроила панель задач ступы в соответствии с ритмами «души», включила сигнальные огни, чтоб не сбивать с толку встречных птиц, и отправилась домой, разбираться с Глостером.