Смех заставляет меня проснуться. Я медленно прихожу в себя. Когда глаза привыкают к солнечному свету, заливающему спальню, я замечаю, что несколько Сестер встали раньше меня, что бывает редко, но я не жалуюсь. Они берут на себя мою обязанность разбудить остальных детей – прыгают с кровати на кровать и разбрасывают подушки по всей комнате.

– Подъем всем!

– Ну же, встаем!

– О! Майя проснулась!

Я приподнимаюсь в кровати, чувствую сухость во рту. Тем временем несколько восьмилетних воспитанниц убегают в спальню мальчиков хихикая. Часы передо мной показывают семь утра. Я бы с удовольствием осталась подольше под одеялом, но мне приходится взять себя в руки и шаркающей походкой проследовать за девочками. Как старшая, я должна убедиться, что все встали вовремя.

Пол холодит ноги, когда я захожу в соседнюю комнату. Здесь младшие тоже уже проснулись. Собравшись вместе, воспитанники поднимают в комнате шум. Их веселье достаточно заразительно, чтобы заставить улыбнуться и меня. Но не у всех столь хорошее настроение. Лион, лежащий в кровати в нескольких метрах от меня, не одобряет этот переполох, и его недовольство только усиливается, когда он получает подушкой в лицо.

– Кто бросил в меня эту?..

Не успевает он договорить, как ему в лоб прилетает еще одна подушка. Подросток начинает искать виновника, и отовсюду раздаются веселые крики. Лион, как дикий зверь, скачет по спальне, будя детей. Одеяла, пижамы и форма летают по комнате, а воспитанники шумят всё больше. Я даю им время повеселиться. Возвращаюсь в мою комнату и достаю форму из шкафа рядом с кроватью. Затем снова появляюсь в коридоре и набираю в грудь побольше воздуха, прежде чем крикнуть:

– Прекращайте играть и одевайтесь!

Мой призыв к порядку тверд. Не люблю быть занудой, но этот переполох должен прекратиться, иначе Матушка поднимется сюда и отругает нас. Нет необходимости уточнять, что она будет на меня злиться.

– И уберите разбросанную форму. Иначе завтрак пройдет без вас.

При упоминании о завтраке глаза загораются, а руки начинают работать. Девочки и мальчики разделяются на две группы и направляются к гардеробным. Мы идем по левому коридору, а мальчики – по правому. Мне требуется не больше минуты, чтобы добраться до комнаты. Тут ужасно холодно. Я быстро раздеваюсь, чтобы принять душ со скоростью света – несколько секунд относительного спокойствия. Когда я одеваюсь, мои воспитанники только заходят в ванную. Некоторые спят стоя. Я прошу подростков присмотреть за младшими, затем спускаюсь в большой зал. Матушка уже занимается тут самыми маленькими воспитанниками. Без приветствия она жестом просит меня помочь ей накрыть столы, на которые она расставляет фрукты и баночки с джемом.

Я выполняю ее просьбу до прихода детей. Ем молча, слушая разговоры и смех, которые становятся все громче. Приятно видеть воспитанников в хорошем настроении. Ломтики хлеба с джемом и дольки яблок и груш быстро исчезают с тарелок. У нас в запасе еще несколько минут. Чтобы скоротать время до предстоящего урока, некоторые Сестры бегают вокруг столов, забираются на скамейки и кричат как пираты. По крайней мере, им так кажется. Матушка наблюдает за ними, вздернув бровь. Одна из них выкрикивает:

– Тысяча чертей!

Чуть погодя, добавляет:

– Готовься к повороту!

– Я скормлю эту сухопутную крысу рыбам! – вопит один из Братьев.

– Никакой пощады!

Дети убирают посуду, приветствуя друг друга громкими «Эге!» или заканчивая фразы восторженным «Ар-р-р». Моя вчерашняя история определенно им понравилась. До такой степени, что во время обеденного перерыва следует ждать охоту за сокровищами.

К сожалению, чем меньше времени остается до урока и чем ближе мы подходим к классу, тем тише звучат «Поднять паруса!» и другие пиратские выражения. Когда мы входим в комнату, я с удивлением обнаруживаю, что она пуста. Пишон должна быть здесь с самого утра. Она всегда ждет нас – в узком платье, с нахмуренным видом и поджатыми губами. Она впервые опаздывает.

Мы рассаживаемся по своим местам и ждем. В каждой комнате приюта висят часы. Те, что находятся в классе, все время громко тикают, нарушая тишину. Минуты тянутся, и некоторые воспитанники начинают притопывать ногой или грызть ногти. Я знаю, что мои Братья и Сестры долго не выдержат. У их терпения есть предел. Даже Наоми, сидящая рядом со мной, не переставая жует прядь светлых волос.

Я поднимаюсь на цыпочки и рассматриваю черную доску, занимающую всю стену перед нами. Затем мой взгляд падает на сокровища, которыми Крёстная никогда не пользуется. Мои драгоценные. Белоснежные мелки, лежащие на выступе, только и ждут, чтобы к ним притронулись.

Недолго думая, я пересекаю класс и осторожно беру их. Знакомое ощущение от прикосновения к пористой поверхности. Приятно. Единственное, что мне нравится так же сильно, как рассказывать истории, – это оживлять их с помощью рисунков.

Когда мои подопечные понимают, что я собираюсь делать, в классе раздаются аплодисменты.

– Нарисуй капитана Крюка! – умоляет Мик.

– Нет! Сирен!

– А мне хотелось бы увидеть фею Динь-Динь, – шепчет Карли, сидящая в первом ряду.

– И «Веселый Роджер»!

Просьб становится все больше. Пока они выстреливают со всех сторон, я начинаю рисовать контур воображаемого острова. Добавляю извилистые реки, затем заколдованный лес, над которым возвышается огромное дерево с голыми ветвями. Лагуна с сиренами оживает у меня на глазах, пока я разбрасываю по рисунку основные элементы моей истории. В конце добавляю две маленькие точки туда, где должен быть небосвод.

– От второй звезды направо… – медленно произношу я.

– И прямо до утра! – хором кричат мои воспитанники.

Я невольно улыбаюсь, когда мои Братья и Сестры начинают говорить по очереди, пересказывая мою историю каждый по-своему. Я слушаю их со стороны и воссоздаю на доске персонажей и сокровища по мере того, как они появляются в сюжете.

– Чтобы похитить Питера, пираты устраивают ему засаду! – восторженно кричит один из Братьев.

– И в этот момент Крюк нападает на орлицу Лили… – продолжает одна из Сестер.

– Тигрицу Лили, – поправляет её Бетти, хихикая.

Я еле сдерживаю смех, добавляя на мой остров территорию индейцев.

– Потом похищают потерянных детей!

– Но Питер их спасает.

– И Венди тоже. И не забудь про битву!

– И Динь-Динь, которая выпивает яд…

Мои руки все быстрее скользят по доске, заполняя её белыми линиями. Вскоре Венди с братьями и потерянные дети возвращаются в Лондон, а Питер – на остров.

Я немного отступаю назад, чтобы рассмотреть своё творение во всем его великолепии, и вдруг слышу чьи-то шаги за спиной.

– Скажи, Майя…

Одна из Сестер тянет меня за форменный пиджак. Я смотрю на неё с удивлением. Луммия редко говорит со мной. Она очень стеснительная и едва ли произносит пару слов в день.

– Что такое? – спрашиваю я мягко.

Малышка пристально смотрит на меня с некоторой грустью.

– Это мы потерянные дети?

Вопрос застает меня врасплох. Не столько ее слова лишают меня дара речи, сколько взгляд и интонация, с которыми она их произносит.

– Они когда-нибудь найдут свою семью? – шепчет она с надеждой.

Я опускаюсь перед ней на колени и, гладя её по голове, отвечаю с доброй улыбкой:

– Конечно.

Луммия робко улыбается и отходит в сторону, мелко семеня ногами. Я смотрю на неё с нежностью. Внезапно на другом конце класса раздается громкий звук. Я машинально поворачиваю голову в том направлении, и по спине пробегает дрожь. В дверном проеме, подперев рукой косяк, стоит Крёстная мать. Она смотрит на огромную исписанную доску, сжимая губы так сильно, что они уже кажутся белыми. Одного её присутствия достаточно, чтобы воздух в комнате стал плотным, а настроение ухудшилось. Дети послушно возвращаются на свои места, не произнеся ни слова. Тем временем Крёстная мать медленно пересекает комнату. Стук её каблуков резкими хлопками разрезает воздух, пока она не доходит до меня.

– Майя, – говорит Пишон хриплым голосом. – Могу я узнать, что это такое?

Она указывает на доску тонким крючковатым пальцем. На её лице отражается гнев и что-то ещё. Нетерпение. Наверняка, она хочет наказать меня. Это желание должно разъедать её изнутри. Однако я не понимаю, что ей не понравилось в этот раз. Я не сделала ничего запрещенного, кроме того, что позволила своим подопечным провести несколько минут в мире чудес.

– Рисунок, – отвечаю я. – Просто… рисунок.

– Это остров пиратов, Крёстная, – вдруг говорит один из воспитанников. – От второй звезды направо…

– И прямо до утра! – подхватывает класс.

Глаза Пишон округляются при упоминании пиратов. Они становятся еще шире, когда класс разом начинает смеяться. Она терпеть не может все, что связано с фантазией. Я вижу, как сжимаются кулаки Пишон, и осознаю, какую ошибку совершил этот маленький мальчик.

Крёстная мать отворачивается от меня и подходит к своему столу. Резким движением открывает один из ящиков, затем достает бумагу, зажигалку, маленькую шкатулку с сургучом и ручку. Что-то наспех нацарапывает на бумаге. Отсюда я не могу рассмотреть, что она пишет, но в любом случае Пишон спешно сворачивает листок и запечатывает его красным сургучом, предварительно расплавив его. Затем она поворачивается ко мне и протягивает только что написанное послание.

– Майя, сейчас же отправляйся в кабинет директора и передай ей от меня это письмо, – сухо приказывает она.

Я забираю листок, не отрывая от неё взгляда. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не смять бумагу в руках. Я не знаю, что ей так не понравилось, но хочу, чтобы она поняла: я злюсь. Что бы она ни написала в этом послании, я считаю, она поступает несправедливо.

– Что-нибудь еще, Крёстная? – спрашиваю я, стиснув зубы.

Моё недовольство, похоже, её не беспокоит.

– Нет, это все, – бросает она. – И закрой за собой дверь.

Я отворачиваюсь от Пишон, пока она объявляет тему сегодняшнего урока. Единственное, что меня радует, – я пропущу её занятие. Воспитанники провожают меня взглядами, пока я иду по классу. Большинство из них подавлены, полны непонимания и грусти. Некоторые даже стараются не пересекаться со мной взглядом, как будто одного этого достаточно, чтобы отправить их прямиком в кабинет директора.

Если кто-нибудь из ребят потеряет веру в чудеса, я буду считать, что в этом виновата Крёстная мать. И если это произойдет, я не буду больше сдерживаться рядом с ней.

Когда я закрываю дверь класса, меня охватывает глубокое чувство одиночества, которое вот-вот разорвет мою грудь. Однако я не позволяю ему захлестнуть меня и продолжаю идти вперед. Коридоры слабо освещены старинными светильниками, расположенными с большими промежутками друг от друга. Шаги попадают в такт непрекращающегося тиканья часов, которые попадаются тут и там. Стены с темными обоями будто сужаются на моем пути. Воздух кажется плотным и удушливым. Такое чувство, будто я попала в пасть монстра из моей истории о пиратах, и это не первый раз, когда я испытываю подобное ощущение в Литлвуде. У меня слишком хорошо развита фантазия, по мнению Крестной, и все же я никогда не чувствовала себя на своем месте в этих стенах.

Ускорив шаг, я прохожу коридор и оказываюсь перед дверью из красного дуба. Останавливаюсь. В горле пересыхает. Ритм сердца учащается. Я крепче сжимаю запечатанное послание, а затем дважды стучу в одну из створок. Я так переживаю, потому что это место тоже являлось мне в кошмарах. Ворота приюта. Затем красная дверь, ведущая в кабинет Матушки. Только та, что в моих снах, немного другая. Она темнее. Страшнее. Дерево, местами обожженное, изрезано глубокими неровными царапинами, из которых вытекает алая липкая жидкость. В моем кошмаре яркий свет падает на пошарпанные створки, выделяя слово, выведенное красными чернилами, которое в противном случае не было бы видно: «беги».

Эта картинка исчезает из моей головы, когда дверь открывается и на пороге появляется стройная фигура Матушки.

– Майя? – произносит она, не ожидая увидеть меня в это время. – Разве ты не должна быть на уроке?

– Крёстная попросила передать тебе это, – сообщаю я.

Я протягиваю листок, и ее длинные пальцы забирают его.

Матушка приглашает меня пройти в кабинет, а сама опускается в массивное черное кожаное кресло. Дверь слева от меня, ведущая в спальню мини-воспитанников, приоткрыта. До моего прихода Матушка занималась младшими подопечными. По выражению лица и вздохам понятно, что она с нетерпением ждет возможности вернуться к ним. Я сажусь напротив Матушки и рассматриваю огромный книжный шкаф справа, пока она аккуратно вскрывает послание ножом для бумаги со стальной ручкой. Коллекция рукописей, хранящаяся у директрисы приюта, заставит позеленеть от зависти кого угодно. Сотни книг в старинных переплетах тянутся вдоль стены. Их золотые, серебряные и медные корешки в идеальном состоянии. На мгновение у меня закрадывается мысль: вот бы погрузиться в эти истории! Наверняка они чудесны. Однако к личной библиотеке Матушки у нас нет доступа.

Я перевожу взгляд на Матушку. Её брови сдвигаются на переносице всё сильнее по мере того, как она читает письмо. Затем она делает вид, что размышляет. Я сгораю от нетерпения, мне очень хочется знать, что же Крёстная написала на этом клочке бумаги. Любопытство – мой самый большой недостаток.

Мне не приходится долго ждать. Когда изумрудные глаза директрисы находят меня, становится ясно: меня ждет худшее из наказаний.

– Мадам Пишон сообщает, что ты потратила драгоценное время от её урока на то, чтобы рассказать своим товарищам о дикарях и пиратах, – произносит Матушка серьезным тоном. – Когда она пришла, в классе был полнейший беспорядок.

– Она опоздала, – защищаюсь я. – Младшим было скучно. Я развлекала их, как могла… Класс не был…

Но Матушка не дает мне договорить.

– Мадам Пишон не понравилось, как ты с ней обращалась, – продолжает она. – Она не в первый раз говорит мне о тебе. Было бы славно, если бы ты научилась хорошим манерам, Майя. Ты Старшая. Пример для подопечных. Но стоит мне отвернуться, как ты каждый раз находишь способ натворить глупостей. Как думаешь, смогу ли я найти тебе приёмную семью с таким поведением? На сегодня ты отстранена от занятий. Вместо этого пойдешь дергать сорняки в огороде и теплице.

– Но это нечестно! Я не сделала ничего плохого! – возмущаюсь я, вспоминая колоссальный размер двух зеленых зон.

Директриса встает с кресла и бросает на меня ледяной взгляд.

– Ты намекаешь, что мадам Пишон лжет?

– Нет, но…

– В таком случае я делаю тебе выговор.

– Но… – напрасно пытаюсь я оправдаться.

– Майя, – добавляет Матушка угрожающим тоном. – Не заставляй меня назначать тебе еще более суровое наказание.

Я замолкаю. Спорить с ней бесполезно. Она никогда не поверит моим словам. Матушка всегда выбирает сторону Крестной, которая считает себя неприкосновенной. В их глазах мы всего лишь дети. Лжем, хитрим и творим глупости.

Это все, что Матушка запомнит из моей жизни в приюте? Все те разы, когда меня несправедливо наказывали, называя непослушной девчонкой? Неужели она не вспомнит хорошие моменты, когда я была ребенком, достойным её внимания?

Матушка складывает листок вчетверо и опускает его в ящик стола. Наконец она указывает рукой на дверь, напоследок даже не взглянув на меня.

Я встаю и иду в том направлении, закусив губу.

Покинув кабинет, направляюсь к огороду, где мне предстоит приступить к исполнению наказания.