Ночь мы провели на прохладной траве футбольного поля, построенного сыном Саддама Удаем. Вокруг стадиона раздавались выстрелы, низко над трибунами пролетали трассирующие пули, но мы спокойно отдыхали в компании многих других вооруженных американцев. Рейес тренировался, перебирая колоду карт и делая отжимания в соответствии с цифрой на каждой карте; он снова и снова пропотевал всю колоду. Джекс читал комиксы, сопровождая свое чтение драматическими речитативами для вящего удовольствия взвода. Морпехи восторженно хохотали и передавали друг другу чашки с кофе. Мы снова почувствовали себя нормально.
Я сидел на траве рядом с ганни Уинном, пока он чистил зубы. Мулла Мохаммед, мальчик с винтовкой и разбушевавшаяся Пешмерга уже существовали в другом мире. Мы сопроводили автоцистерну обратно на базу, а затем пробрались через город в точку с новыми координатами, которую назначили для батальона. Я полагал, что это была просто еще одна промежуточная остановка и что на следующее утро взвод снова выйдет на патрулирование, но когда мы прибыли, майор Уитмер отвел меня в сторону.
— Надеюсь, у тебя был хороший день, Нейт. Это было твое крайнее патрулирование.
Я на секунду было подумал, что меня снимают с должности. Может быть, я слишком сильно давил на своего командира?
— Почему, сэр?
— Дивизия передает бóльшую часть Ирака сухопутным войскам. Мы возвращаемся домой.
Домой… Домом для меня стала кабина «Хаммера». В самом роскошном варианте домом был склад или заброшенное здание, которое обеспечивало некоторую защиту от Солнца и ветра. Домом могла быть больница в Кувейте или плавучий госпиталь в Персидском заливе. Ничего больше уже не существовало; само это понятие было слишком абстрактным. Слово «дом» даже не воспринималось.
Было 19-е апреля. Режим пал всего десять дней назад. До этого мы десять недель находились в Сан-Диего. Все ожидали, что боевое развертывание продлится шесть месяцев или год, и знали, что самое сложное только начинается. Багдад все еще кипел, жизнь в городе определяли стрельба, взрывы, преступность, смерть и болезни. Этого было достаточно, чтобы занять всех американцев на весь день, каждый день, на протяжении всего следующего года. Домой мы могли и не вернуться.
— Может, нам повезет. Прямо в Кувейт, первый рейс домой, — произнес ганни Уинн, наклонившись к боковому зеркалу на «Хамви» и проводя электробритвой по подбородку.
Я уставился на него.
— Ты прав, — добавил он. — Не знаю, о чем я думал.
Мы покинули стадион до восхода Солнца, чтобы успеть проехать как можно дальше, пока не стало жарко. К середине апреля дневная температура уже приближалась к ста градусам[112], и с каждым днем и каждым километром на юг становилось все жарче. Я поменялся местами с Кристесоном и встал на задний бампер «Хамви», держась за вертикальные стойки и чувствуя на лице ветер. Мне хотелось в последний раз полюбоваться Багдадом.
Город был прохладным и тихим, в небе появились розовые полосы, уличные фонари гасли один за другим. Рассвет везде одинаков, даже в Багдаде. Суматоха ночи закончилась, а суматоха нового дня еще не началась. По жилой улице грохотал мусоровоз, останавливаясь, когда мужчины в комбинезонах выскакивали из него и опустошали мусорные баки. Некоторые жители ухаживали за участками огородов на разделительной полосе дороги, и согбенные мужчины, ухаживая за своими овощами, махали нам рукой, когда мы проезжали мимо. Я представил себе, что они были фермерами всю жизнь, а в старости переехали в город, чтобы жить с детьми, которых не могли содержать на ферме. В нескольких окнах верхних этажей светился свет, и я задумывался о том, о чем думают семьи, просыпающиеся на десятый день свободы. Может быть, они смотрят в окно и наблюдают, как мы проезжаем мимо. Если бы они посмотрели на нас, то что бы они увидели? Я не мог этого знать. Несмотря на все наши благие намерения, Ирак и его народ оставались для меня чужими.
Внешний блеск обыденности Багдада был не без трещин. Через промышленный парк пробирался армейский патруль; контрольно-пропускные пункты, расположенные через равные промежутки вдоль дороги, охранялись танками. Большинство районов выглядели нетронутыми войной, но правительственные здания, возвышающиеся над ними, были изнутри черными. Шок и трепет[113]. Под одним из подземных переходов шоссе притаились обгоревшие остатки танка «Абрамс», танкового эвакуатора и двух грузовиков снабжения. Их печальная история просила, чтобы о ней рассказали.
На рассвете мы проехали мимо голубых раковин Памятника мученикам, посвященного иракцам, погибшим в войне с Ираном. Общественные мемориалы, казалось, были единственной вещью, которую режим Хусейна сделал правильно. Этот памятник возвышался над окружающими домами, открываясь, закрываясь и меняя форму в зависимости от точки на пути нашего передвижения. Красота памятника после стольких недель грязи, кирпичей и обломков была ошеломляющей. Рядом с указателем на международный аэропорт имени Саддама батальон повернул на юг по шоссе № 1 и оставил Багдад позади.
Солнце палило сквозь клубящиеся облака. Ехав с запрокинутой назад головой, я наблюдал, как они кружились и меняли форму. Никакого дыма, никаких самолетов или вертолетов; ни выстрелов, ни минометных мин, ни скрючивания в бронежилете. Все, что нам нужно было, — это музыка. Я поиграл с коротковолновым радиоприемником, но на выбор были только новости BBC, арабское ток-радио и религиозные песнопения. В шести часах езды к югу от Багдада мы съехали с шоссе на поле из красноватой глины. Я наблюдал за ритуалом установки пулеметов через каждые сто метров и составления карточек огня, но это оказалось тяжело. Так же быстро, как нас втянули в войну, нас еще быстрее из нее выводили.
Батальон проторчал в поле три дня. Конечно, думали мы, должна быть электростанция, которую нужно охранять; школа, которую нужно восстанавливать; колонна, которую нужно сопровождать; или даже самолет, вылетающий из Кувейта с несколькими пустыми местами, которые нужно заполнить. Любое занятие было лучше, чем жариться на Солнце и обсуждать свое будущее. На вторую ночь трое саперов, приданных батальону, отмечали иракское минное поле вдоль дороги. Один из них наступил на небольшую противопехотную мину, и взрывом ему оторвало ногу по колено, попутно выбив глаз морскому пехотинцу, стоявшему рядом с ним. Когда я рассказал взводу об этом несчастном случае, Эспера лишь покачал головой.
— Существует тысяча способов умереть, — сказал он.
Единственным утешением для нас был поток армейцев, устремлявшихся на север, к Багдаду. Их колонны танков и грузовиков без остановки проезжали днем и ночью. Четвертая пехотная дивизия пропустила войну, потому что Турция наложила вето на американское вторжение через свою территорию, но она прибыла как раз вовремя для оккупации. Мы сочувствовали солдатам, отправлявшимся на жаркое и опасное лето миротворческой миссии.
В нашу последнюю ночь в поле я шел по позициям батальона вдоль шоссе, когда на краю тротуара остановился армейский бензовоз. За ним остановилось еще пять. Из кабины выскочил второй лейтенант и помахал мне рукой.
— Привет! Не подскажете, где пересечение с шоссе № 8? — спросил он. В руках он держал смятую, нарисованную от руки карту.
— Господи, да вы еще в пятидесяти километрах к югу от него!
Он выглядел озадаченным.
— Ну, а как там дорога? На ней безопасно?
— Да как сказать. У вас есть сопровождение? Тяжелое вооружение?
Лейтенант быстро кивнул, отмахнувшись от моего вопроса.
— Мы вооружены. — Это было своеобразным словесным эквивалентом хлопанья подтяжками.
— Ты имеешь в виду эту штуку? — Я указал на пистолет на его поясе.
— В каждом грузовике есть винтовка! — Уже вызывающе.
— Держитесь от меня подальше, черт возьми! У вас нет карт, нет оружия, вы даже не знаете, где находитесь! Я не хочу быть рядом, когда вас убьют!
Я ненавидел это чувство и пытался отшутиться, но не смог. Где-то на протяжении последнего месяца мы стали ветеранами. И, подобно ветеранам на любой войне, мы не хотели находиться рядом с новичками. Новички попадали под пули.
Двадцать второго апреля мы проехали еще сто километров на юг к тому месту, которое в дивизии было названо эвфемизмом «Тактический район сосредоточения “Пейдж”», — к бывшей иракской военной базе на окраине Эд-Дивании. Через этот город месяц назад пробивалась 5-я полковая тактическая группа, и от пуль и осколков остались следы. Морские пехотинцы говорили, что «Пейдж» был библейским местом, — не потому, что он находился недалеко от древнего города Ур, родины Авраама, а потому, что каждый день приносил нам новую напасть: жару, ветер, песок, мух, комаров и болезни. В наше первое утро там, проснувшись на зараженном поле, окруженном горящими мусорными кучами, ганни Уинн смотрел на иракцев, копавших воду в ядовитой грязи.
— А они крепкие, эти ублюдки, — наконец произнес он. — Крепкие, как и все в третьем мире.
Взвод разместился в гараже размером сто на двадцать футов. Бетонные столбы поддерживали бетонную крышу над бетонным полом. Стен не было. Бетон впитывал столько тепла днем, что ночью было слишком жарко, чтобы спать рядом. Он излучал тепло, как печь, до рассвета, когда начинал заряжаться для следующей ночи. Мне хотелось спать под открытым небом, но каждый клочок земли был заражен болезнетворными песчаными блохами, поэтому я решил укутаться в водонепроницаемый спальный мешок и потéть всю ночь. Но сон все равно был прерывистым. Жизнь на поле человеческих отходов вызвала во взводе вспышку дизентерии. Ближе всего к желанию умереть в Ираке я оказался, когда, свернувшись калачиком в пыли возле фанерного туалета, был слишком слаб, чтобы отгонять мух размером с желейные конфеты, скопившихся на моей голове.
Ходили слухи о предстоящих разведывательных операциях вдоль саудовской границы или патрулировании в Эд-Дивании. В «Пейдже» постепенно собираются восемнадцать тысяч морских пехотинцев, их достаточно почти для любой операции, которую только можно представить. Они оставались активными — изучали карты, рыскали в поисках разведданных вокруг штаба дивизии и тренировались с импровизированным набором тяжестей из брошенных частей иракских танков. Но через три недели мы получили приказ передать все наши боеприпасы другим подразделениям, направлявшимся на север. На доске текущего состояния дивизии маленькая зеленая карточка рядом с названием «1-й разведывательный» была изменена на красную. Мы закончили.
Выполнение боевых задач сплачивали батальон, а без них вернулась мелочность мирной военной жизни. Однажды утром капитан собрал нашу роту для физической подготовки: бег вокруг базы «Пейдж», затем гимнастика. Мы стояли рядами в пыли, одетые в зеленые шорты и коричневые армейские ботинки, смирившись с тем, что придется тренироваться без душа. Морские пехотинцы были угрюмы; они возмущались тем, что должны были подчиняться приказам лидера, которого больше не уважали.
В качестве нашего первого упражнения капитан выбрал отжимания. Пока он считал повторения, вся рота должна была громко повторять вслед за ним, но вместо этого пятьдесят морских пехотинцев молча выполняли серию из двадцати пяти отжиманий, бормоча числа в землю. Следующим упражнением были скручивания на пресс. Капитан вызвал добровольца, чтобы вести счет, и ганни Уинн выбежал перед строем, упал на спину и начал громко считать. Рота хором зарычала:
— И раз… И два… И три… И четыре!
Когда морпехи вокруг нас поняли, что происходит небольшой бунт, все остановились, чтобы посмотреть, что будет дальше. Я улыбнулся, скрестив руки на бедрах и глядя в небо, пытаясь перекричать всех.
В тот же день капитан вызвал меня в свой импровизированный кабинет в старом казарменном здании. Я застал его сидящим за столом в полной униформе, а не в брюках и футболке, которые все мы обычно носили в жару. Когда он не предложил мне сесть на одну из коробок с сухим пайком, разбросанных по полу, я понял, что у меня неприятности.
— Лейтенант Фик, я снимаю ганни Уинна с должности за неподчинение.
Я начал было отвечать, но он перебил меня.
— В Эр-Рафаи он оспаривал мои приказы перед морскими пехотинцами, — продолжил он. Я снова попытался что-то сказать, но он посмотрел на свои документы и добавил: — Вы свободны.
Моим первым порывом было швырнуть свои металлические лейтенантские «шпалы» капитану на стол и сказать, что я ухожу. Но, конечно, я не мог этого сделать. Мы с Уинном были единой командой; мы чувствовали, что обязаны защищать взвод от прихотей более высокопоставленных начальников. Морские пехотинцы были преданны Уинну, их лояльность к нему граничила с любовью. Его отстранение от должности нанесло бы удар по их моральному духу и доверию к батальону. Я решил, что нам нужно отложить в сторону свою гордость и найти способ сохранить свои рабочие места.
Когда я вернулся к навесу для машин, Уинн контролировал чистку снайперских винтовок взвода. Когда я подошел, он поднял глаза.
— Пойдем прогуляемся, ганни.
Мы покинули лагерь и направились по дороге, которая тянулась на милю вдоль «Пейджа». Без бронежилета и с пистолетом вместо винтовки я чувствовал себя легко. Вокруг нас морские пехотинцы чистили оружие, пересчитывали боеприпасы и ремонтировали свои машины перед долгим путем обратно в Кувейт.
— Ротный собирается отстранить тебя от должности за неподчинение его приказам, — сказал я.
Уинн спокойно воспринял эту новость и продолжал идти. Наконец он ответил:
— Чушь. Я не подчинялся его приказам только тогда, когда они могли привести к напрасной гибели людей. Я пойду к полковнику!
— Нет. — Это слово прозвучало резче, чем я хотел. — Ты должен позволить мне разобраться с этим.
— Сэр, — возразил он, — эти люди нападают на меня, хотя это они все испортили. Я пойду к полковнику!
— Майк, дело не в тебе, — сказал я, пытаясь воздействовать на его чувство долга. — Дело во взводе. Ты — единственное, что стоит между этими людьми и нашими морпехами. Послушай меня: я разберусь с этим. Я знаю, что это безумие, но у меня сейчас больше огневой мощи.
Когда мы вернулись в гараж, я сел, чтобы придумать, что ответить капитану. Он был плохим командиром, но не плохим человеком. Винить его за плохие решения, принятые под огнем, казалось неправильным. В той или иной степени, мы все совершали такие ошибки. Но мстительные решения после окончания боя — это совсем другое дело. Я полагал, что капитан затаил злобу по отношению к Уинну.
Когда я вернулся в кабинет капитана, он устало поднял глаза.
— Сэр, я считаю своим долгом предупредить вас, что если вы сместите сержанта Уинна, то бóльшая часть вашей роты поднимет бунт, — заявил я.
На этот раз он предложил мне сесть. К его чести, он молча выслушал меня, пока я объяснял, что отстранение Уинна вопреки моим возражениям означает, что он больше не доверяет моему суждению. А если это так, то он должен отстранить и меня. Когда я замялся, он махнул рукой, приглашая меня продолжить.
— Сэр, мы почти дома, — закончил я. — Рота выполнила свою задачу, и никто не погиб. Может, мы просто оставим это и вернемся к своей обычной жизни?
Ганни Уинн сохранил свою работу, а я — свою.
В пятницу днем в мае я собрал взвод в центре навеса для автомобилей. На протяжении всей предыдущей недели я работал над секретным проектом — добивался разрешения от дивизии на посещение древнего города Вавилон. Полковник Феррандо настоятельно нас поддерживал, и, что было почти невероятно, разрешение было получено. После окончания основных боевых действий 1-я экспедиционная дивизия морской пехоты перенесла свой штаб в один из дворцов Саддама недалеко от города Хилла, в семидесяти милях к северу от Эд-Дивании. Из дворца открывался вид на руины Вавилона. Частично мое желание было продиктовано изучением классики в колледже, когда я путешествовал по разрушенным городам Греции, Италии, Испании и Северной Африки, однако ничто не могло сравниться с тем, чтобы присоединиться к горстке западных туристов, которые за последние тридцать лет посетили один из величайших городов древнего мира. Отчасти это стало также приятным разнообразием для морских пехотинцев и возможностью вернуться домой с воспоминаниями о чем-то действительно хорошем. Посещение Вавилона было способом вырваться из-под прицела оружия.
Мы покинули базу «Пейдж» в семь часов утра следующего дня. По обеим сторонам дороги выстроились иракские торговцы, предлагая пиво, штыки от автоматов Калашникова, арабское порно и грубо изготовленные иракские флаги из раскрашенного полотна. Мы позволили себе остановиться только для того, чтобы купить два холодильника с газировкой и связку спелых бананов. Повернув на север по шоссе № 1, взвод ускорился. Армейские колонны с грузами медленно ехали по правой полосе, а мы проносились мимо слева от них. Путешественники в Сан-Диего шутят, что им не нужно убегать от пум, им достаточно только обогнать других путешественников. Тот же принцип действовал и на иракских шоссе. Однако в течение месяца или двух дороги были в основном безопасны. Война закончилась, а повстанческое движение еще не началось. Тем не менее, когда я информировал морских пехотинцев о поездке, то признался, что некоторые из них могут счесть глупостью рисковать, отправляясь на экскурсию. Те, кто предпочел бы не ехать, могли остаться в «Пейдже». Но все они выбрали Вавилон.
Выезд в сторону Хиллы вывел нас на километры и километры пальмовых рощ. Дыры в кронах пальм отмечали места, где американские самолеты взрывали иракские танки. Скоро свежая растительность покроет почерневшие участки земли, и, возможно, когда-нибудь туристы будут тыкать палками в ржавеющие корпуса, как они это делают в южной части Тихого океана и в Нормандии. Ближе к Вавилону мы заметили изменения в скромных домах вдоль дороги — во дворе однокомнатной глинобитной хижины господствовал современный холодильник из нержавеющей стали; рядом с другой стояли плиты из розового мрамора и два богато украшенных шкафа. На ветхом пикапе «Датсун» висела хрустальная люстра. Ввсе выглядело так, как будто был разграблен дворец.
Мы объехали поворот на грунтовой дороге и увидели здание, похожее на научно-фантастическое сооружение, возвышающееся на единственном холме в радиусе нескольких километров. Имея вид частично крепости, частично замка, оно сужалось по мере подъема вверх, было приземистым, но богато украшенным. Здание сияло в солнечном свете, что дополнительно подчеркивалось зияющими черными оконными проемами. Этот первый взгляд на президентский дворец вызвал в воображении все мрачные тайны саддамовского Ирака — ужины с рядами черных лимузинов, сверкающими огнями и музыкой, раздающейся над пальмовыми рощами; я представил себе медные подносы, уставленные дымящимся мясом и овощами, огромные ванны и гарем; я также подумал о принудительном труде, пытках и казнях. Здание излучало все это. В самом верхнем окне был вывешен американский флаг.
По равнинам под дворцом простирался древний Вавилон. Город был раскопан немцами столетие назад, а его сокровища вывезены в Берлин. Бóльшая часть того, что осталось, была, как и дворец, фантазией. Саддам восстановил Вавилон не в соответствии с какими-либо археологическими данными, а по своему собственному желанию. Зубчатые стены и высокие башни венчали кирпичи оригинальных руин. Раз в год режим проводил в Вавилоне церемонию в честь славы Ирака. Сам Саддам играл роль царя Навуходоносора.
Мы припарковались рядом со знаменитыми воротами Иштар, голубым порталом, покрытым рельефами львов, оленей и мифических существ. Я помнил только основные вехи истории Вавилона — Хаммурапи, Висячие сады, смерть Александра Македонского — и почувствовал облегчение, когда к нам подошел почтенный пожилой господин. Его первая фраза заставила меня рассмеяться: «Зовите меня Ишмаэль»[114]. Ишмаэль, одетый в фетровую шляпу и темные очки, был археологом в Вавилоне еще до прихода к власти партии Баас в 1968 году. Он нес толстую папку, заполненную картами и фотографиями, и предложил провести нам экскурсию по этому месту.
Пожилой человек провел нас по мощеным улицам Вавилона. Говорил он на мелодичном английском, рассказывая истории о могущественных царях и падших империях. За ним, словно школьники на экскурсии, следовал взвод, вооруженный винтовками и ножами, напряженно вслушивающийся в каждое слово. Мы шли по легендарной Улице процессий, мимо базальтового Льва Вавилона и через площадку, на которой, по слухам, умер Александр. Колберт подошел ко мне и с удивлением заметил, что всего за два года мы прошли по следам двух самых легендарных походов Александра — через Афганистан и Ирак.
— Почему-то я сомневаюсь, что меня будут помнить как Брэда Великого, — добавил он.
Ишмаэль перемежал уроки истории с современными параллелями: новое начало, имперская гордыня, смерть старого режима. Он постоянно комментировал злодеяния Саддама. В 1990-х годах были казнены шесть членов его семьи, включая единственного сына. Внутри таинственно прохладных естественных хранилищ льда глубоко под полом он тихо выразил надежду, что американцы убьют Саддама и положат конец его террору раз и навсегда. Страх все еще не отпускал его.
Снаружи Эспера стоял у стены, а солнечный свет отбрасывал резкие тени на каменный двор.
— Посмотрите вокруг. Эта великая империя возвысилась и пала. Все поднимается и падает, — и нации, и отдельные люди, — заявил он. Не имея сигары, чтобы показать на что-то, он оперся на руки. — Иногда мне кажется, что эти решения уже приняты; сценарий уже написан, и мы последние, кто его читает. Может быть, вселенная похожа на большие часы: если ты сможешь разгадать формулу универсальных принципов, то сможешь все понять.
Колберт перебил его:
— Снова твоя чертова теория лотереи?
Эспера проигнорировал раздражение и наклонился ко мне.
— Подумайте на секунду о лотерее, — продолжил он. — Вы покупаете несколько билетов в «7-11»[115], а вечером включаете телевизор, чтобы посмотреть, как какой-то чувак зачитывает номера с шариков для пинг-понга. Ну, в том, какие числа выпадают, нет ничего случайного. — Эспера сказал это так, как будто все было само собой разумеющимся. Затем он прищурился и перешел к сути. — Если бы вы могли рассчитать вес шариков, температуру и влажность в комнате, силу небольших воздушных струй и тысячу других переменных, то вы могли бы правильно предсказать, какие числа выиграют. — Тут он с удовлетворением огляделся. — То же самое и здесь. Вавилон пал. Ирак пал. Соединенные Штаты когда-нибудь падут. Это уже предрешено. На пуле, которая поразила Паппи, было написано его имя еще с тех пор, как она была железной рудой в земле. Мы просто не смогли вовремя увидеть и рассчитать все переменные, чтобы спасти его. Я не знаю, делает ли это меня лучше или хуже.
Собралась небольшая толпа. Ишмаэль неуверенно посмотрел на своего соперника. Рейес похлопал Эсперу по спине и сказал:
— Не знаю, согласен ли я с тобой, брат, но хорошо сказано. Аминь.
Колберт ушел, заявив:
— Тони, тебе нужно отправиться домой и потрахаться.
— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, белый мальчик. — Эспера снова погрузился в свои раздумья, а мы последовали за Ишмаэлем к воротам Иштар.
Он аккуратно собрал свои карты и убрал их обратно в папку. Экскурсовод пожал каждому из нас руку, сказав, что надеется, что западные туристы скоро начнут стекаться в Вавилон и помогут его народу вернуть утраченное процветание. Сняв свою фетровую шляпу, Ишмаэль настаивал, что мы не должны ему ничего платить, но признал, что любые деньги «помогут купить много необходимого» для его семьи. Ганни Уинн и тут оказался на шаг впереди — он собрал по несколько долларов с каждого из нас и дал Ишмаэлю чаевые в размере его годового заработка.
Мы объехали круговую дорогу, ведущую на холм, и припарковались возле входа во дворец. Вид вблизи оказался еще более впечатляющим, чем я ожидал. Мы смотрели на всю территорию Вавилона, на пальмы и на Евфрат. На следующий день другой разведывательный взвод стоял на том же месте и с ужасом наблюдал, как вертолет морской пехоты упал в реку и затонул, — погибли четыре члена экипажа и один морпех, который прыгнул в воду, чтобы спасти их. Но наше послеобеденное время было мирным, и с этой высоты я почти мог понять иллюзию Саддама о том, что он держит всю страну под своим контролем. Мы пересекли порог через деревянные двери высотой в два этажа.
Вестибюль, казалось, был построен по образцу собора, но сила, которую он передавал посетителям, принадлежала не Богу, а Саддаму. Мы шли по инкрустированному мраморному полу, любуясь люстрой, размером почти с «Хаммер»; в глубоких нишах в стенах, словно статуи святых, стояли резные панели из темного дерева; двери вели в длинные коридоры, сулившие богатства; величественная лестница поднималась к балконам, выходящим на комнаты первого этажа. Все было из мрамора, хрусталя или красного дерева. На одном из потолков была фреска, изображающая историю Ирака от ворот Иштар до Саддама Хусейна. Все это место было кричащим, создающим впечатление скорее как отеля в Лас-Вегасе, чем как средневекового собора. Оно не символизировало никакой великой идеи или человеческого триумфа. В комнатах наверху разбили свой лагерь люди из штаба 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты, а грязная камуфляжная форма плавала в мраморной ванне, где, возможно, всего несколько недель назад Саддам наслаждался одним из своих последних омовений.
Через неделю мы собрались в путь, чтобы проехать пятьсот километров до Кувейта.
Выехав в шесть вечера, чтобы избежать полуденной жары, мы проехали через Эс-Самаву, где накануне вечером были атакованы и обстреляны колонны. Когда мы проезжали, город спал, и мы видели только лающих собак под уличными фонарями. Колонна ехала параллельно реке Евфрат в направлении Эн-Насирии, и, несмотря на теплый воздух, я задрожал, увидев на горизонте ее огни. В памяти всплыли воспоминания о нашем первом визите, ровно два месяца назад. Когда мы заправлялись на шоссе, по асфальту бегали скорпионы, отбрасывая тени в свете фар, делавшие их высотой в фут. Я проехал долгий путь в ранние утренние часы, мимо железнодорожного моста Эр-Ратави и нефтяных месторождений Румайлы, и после того, как ганни Уинн взял на себя управление, я заснул на пассажирском сиденье и проснулся в лучах Солнца уже в безжизненной кувейтской пустыне.