ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Его рука скользит от моей челюсти вниз, по горлу и груди. Сердце колотится, когда он ведет ладонью ниже, одну за другой расстегивая пуговицы. Затем рука опускается еще ниже, сдвигая юбку и белье, проводя по моим бедрам, пока мои ноги не оказываются свободны. Медленно, так медленно, он ведет рукой обратно вверх по животу и осторожно разводит края рубашки в стороны, и, наконец, я обнажена перед ним.

— Виола, — он шепчет мое имя, как последнее таинство.

Его ладонь замирает в центре моего живота, словно он может удержать меня здесь, сохранить здесь навсегда.

Но мы оба знаем, что это фантазия.

Мы оба знаем, что время не на нашей стороне.

Сердце колотится в груди, пока он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое тело, потребляя меня, пожирая. То, как он смотрит на меня, настолько откровенно непристойно, что мое лицо пылает, даже несмотря на то, что жар разливается внизу живота.

А затем его глаза вспыхивают, встречаясь с моими. Дыхание перехватывает. Я видела так много эмоций в этих глазах раньше — ярость, веселье, безразличие, даже нежность. Но я никогда не видела того выражения, что сейчас. Его радужки — темно-серебряные, затененные густыми ресницами — полны лишь чистого, неприкрытого голода.

Я боюсь, думаю я. И мне это нравится.

Он опускается на мое тело, и я чувствую его вес — этот восхитительный вес, — когда он ведет обеими руками вниз, по моему торсу, по ребрам.

Его пальцы прекрасны.

И на мгновение в сердце пронзительно отзывается боль от того, что я не могу почувствовать их — их по-настоящему. Эти длинные, прекрасные пальцы музыканта на моей обнаженной коже.

Я чувствую его прохладное дыхание над своим сердцем, его губы так близко, прямо над кожей, пока он исследует, пока он изучает, на что способно мое тело ради него. Мои запястья дергаются в связанных галстуком руках, так хочется запустить пальцы в его белоснежные волосы, почувствовать форму его плеч.

Я отгоняю эту мысль — она не принесет добра. Роуз прав. Пора взять то, что мы можем. Это всё, что жизнь готова нам дать, и я думаю, мы оба готовы перестать с этим бороться.

Мы сожжем наш путь к разрушению, в великом пламени анархии, сплетенные вместе до самого конца.

Его руки движутся ниже, медленно и нежно, давая мне время подготовиться и сгореть. Я хочу умолять его поторопиться, потому что если он не коснется меня сейчас же, я, возможно, закричу.

И он касается.

Его пальцы едва задевают мою самую чувствительную точку, и из горла вырывается стон. Дыхание Роуза тяжелое, прерывистое.

— Пожалуйста, — говорю я, даже не зная, о чем прошу. Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, пусть это длится вечно.

— Виола, — шепчет он, словно это поэзия. Его рука снова на моем лице, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. — Чего бы ты ни пожелала, — говорит он. — Все, что угодно.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу коснуться его. Но не могу. Поэтому вместо этого я беру то, что дают. Я поднимаю связанные руки и вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, пока его губы не оказываются прямо над моими.

— Всё, — выдыхаю я в его губы. — Я хочу всё.

Он выдыхает, его дыхание опаляет мои губы.

— Слава чертовым Святым.

А затем он касается меня. Сначала легко, до тех пор, пока я не начинаю задыхаться в его поцелуе. А потом он делает то, чему я не могу подобрать названия, и мой разум блаженно пустеет, всякая тревога, вопросы и страх растворяются в небытие перед лицом этого чувства, этого момента, здесь, с ним, где я и должна быть.

Прохладное прикосновение кожаных перчаток к моей пылающей коже — лучшее из всего, что я когда-либо чувствовала. Это то, что чувствуют люди? Это то, о чем говорила Сериз, что я упускаю? Или это нечто большее?

Потому что мне кажется, что я падаю с края пропасти, и никогда не смогу выбраться обратно. Я знаю: что бы ни случилось завтра, после этого я разделю свою жизнь надвое. До Роуза Рокелара. И после Роуза Рокелара.

Его пальцы двигаются быстрее, точно и уверенно, и я теряю контроль над своим телом. Я ломаюсь, разбиваюсь, разлетаюсь на куски, и меня охватывает чувство опустошенности и легкости.

Что он там говорил? Что он жаждет увидеть мое лицо в тот момент, когда я теряю контроль?

Что ж…

Я потеряла его.

Когда я наконец открываю глаза, в глазах Роуза горит что-то дикое. Его бледное лицо раскраснелось, дыхание тяжелое. Прядь волос падает ему на лицо, зависая между нами. Одним быстрым движением он развязывает мои путы, и мои руки свободны.

— Ты. Совершенство. Чудо, — говорит он. — Ты прекраснее всех звезд.

Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.

— Роуз…

Он грустно улыбается и качает головой.

— Нет. Все в порядке. Этого достаточно.

Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.

— Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.

Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. — Виола… никто и никогда…

— Все в порядке, — повторяю я.

Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.

Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова — остатки яда окрашивают мои ладони.

Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.

— Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.

— Прости, — бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, — приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.

Он тихо усмехается.

— Я не говорил, что мне это не нравится.

Я кусаю губу.

— Мне просто страшно.

Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.

— Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.

Одной рукой он расстегивает свои брюки.

— Расслабься. Я научу тебя.

И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица — смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.

Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.

Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.

— Смотри на меня, дорогая, — говорит он. — Всегда смотри только на меня.

Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.

Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.

Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.

Раньше я не ненавидела Роуза — я презирала его.

А теперь?

Я не хочу Роуза — я жажду его.

Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с его рук кожаные перчатки и проглотить его целиком, начиная с пальцев — его наказание и мое удовлетворение. Жестокая, эгоистичная, упоительная смерть.

Через несколько минут он приподнимается и снова смотрит мне в глаза. Что-то проходит между нами — нечто, чему мы оба не можем подобрать слов.

— Я бы умер за то, чтобы коснуться тебя, — говорит он.

Я плотно сжимаю губы. В горле встает ком, и я пытаюсь не позволить эмоциям отразиться на лице. Я запускаю пальцы в его волосы, не снимая его перчаток.

— Украденные мгновения. Этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно — иметь его хоть на миг. Вот так.

Я закрываю глаза, и Роуз перекатывается на свою сторону кровати.

Мои мысли погружаются во тьму, и во сне меня преследуют страх и тоска, желание того, чего я не могу получить, смешанное с облегчением от того, что меня наконец-то держат в объятиях и больше не боятся.

Но утром Роуза рядом нет.