ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я слышу бормотание. Два голоса — один низкий и холодный, другой — обжигает подобно адскому огню. Мои веки тяжелы, а в желудке острая боль, будто от ножа.

— О чем ты думал?

— Я пытался…

— Если бы ты спросил меня, я бы сказала, что запирать ее — не лучший вариант.

— Я не знал, могу ли доверять тебе.

— Я ее лучшая подруга. А вы двое даже не можете решить, хотите ли вы выцарапать друг другу глаза или засунуть языки друг другу в глотки.

— Осторожнее, Креман. У меня сейчас не самое прощающее настроение.

— Трепещу от страха.

Осторожно, испытывая немалую боль, я сажусь и разлепляю глаза. Роуз и Сериз тут же прекращают препираться. Роуз делает шаг ко мне, но Сериз отталкивает его локтем и бросается к моей стороне, прикладывая ладонь ко лбу.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она. Ее выражение лица более обеспокоенное, чем я когда-либо видела.

— Ужасно, — пытаюсь сказать я, но из горла вырывается лишь сухой кашель. Сериз протягивает мне стакан воды, и я делаю несколько больших глотков, прежде чем снова пытаюсь заговорить.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Тебя отравили, — говорит Роуз. Он придвигает стул к кушетке и плюхается на него. Он закидывает скрещенные ноги на край кушетки прямо возле моего плеча.

— Ваффлс пришел за мной, — говорит Сериз. — Я нашла тебя без сознания в луже пролитого чая.

При упоминании его имени Святой Ваффлс ворчит в ногах кушетки, кладет чешуйчатую голову мне на голень и укоризненно смотрит вверх.

— Я в порядке, Ваффлс.

Интересно, как он мог выбраться из комнаты? Но я помню, что бывали случаи, когда он сбегал из моей комнаты, хотя я клялась, что оставляла дверь запертой. Горгульи — странные, озорные маленькие существа.

Роуз вмешивается:

— Она не смогла бы нести тебя в одиночку. Повезло, что она смогла найти меня.

Сериз сверлит его взглядом.

— О да, так повезло. Скажи-ка, ваше высочество, много ли ты понимаешь в ядах? Она бы сейчас не дышала, если бы не я.

Роуз бросает на меня поучительный взгляд.

— Кстати о чем, о чем ты думала, выпив то, что тебе дал кто-то другой? С этого момента единственная еда или питье, которым ты можешь доверять, — это то, что сначала проверил я.

— Или я, — поправляет Сериз, но Роуз смотрит на нее так, будто не хочет этого допускать. — Я дала тебе противоядие, — говорит Сериз. — Но пройдет время, прежде чем ты придешь в норму. Кто дал тебе этот чай?

Я откидываю голову на подушку и смотрю в потолок.

— Это была Королева. Она была замаскирована под профессора Борхес, — говорю я. Я уверена в этом. Хотя мой мозг был затуманен в тот момент, ее последние слова все еще звенят у меня в голове. Она назвала Роуза своим сыном.

— Белладонна? — спрашивает Сериз.

— Нет, Королева Мария.

Темные брови Сериз сдвигаются.

— Мертвая Королева?

— Это сложно. Она… не совсем мертва. — Я провожу рукой по лицу и встречаюсь взглядом с Роузом. — Как она смогла отравить меня? Я думала, ты сказал, что она не может причинить мне вред напрямую?

Он задумчиво разминает челюсть.

— Она не причиняла. Она предложила тебе чай. Ты его выпила.

Я сужаю глаза, глядя на него.

— Довольно удобная лазейка.

— Магия бывает такой вот вредной. Тебе нужно быть осторожнее с дарами, которые ты принимаешь.

— Ты хочешь сказать, что это моя вина?

— Я хочу сказать, что у всего есть своя цена, дорогая.

Сериз приподнимает брови, наблюдая за этим обменом любезностями, и я стараюсь не искать скрытый смысл в ее выражении лица. Когда она смотрит на меня, она говорит:

— Я думала, ты знаешь — профессор Борхес арестована. Она заперта в темнице.

Мы с Роузом одновременно переводим взгляд на нее.

— Почему? Откуда ты знаешь? — спрашивает Роуз.

— Она не единственная. Внизу происходит нечто вроде инквизиции. Людей в пещерах арестовывают по малейшему подозрению в том, что они мейги.

Это началось. Белладонна выполняет грязную работу Королевы — бросает людей в темницы в попытке выкорчевать меня.

Я встречаюсь взглядом с Сериз, понимая, что не виделась с ней после смерти Коула, после того, как всё Королевство узнало, кем я была, насколько я опасна. Она, должно быть, слышала — там было столько свидетелей.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она, — и ничего из этого не было твоей виной.

Я хочу задушить ее слова, как пламя, задохнуться ими в тенях, как сделала с Коулом. — Как ты можешь так говорить? Я убила нашего друга, Сериз.

— Это был несчастный случай.

— Это не имеет значения. И теперь все эти люди заперты из-за меня…

Роуз театрально стонет.

— Не вини себя в безумии моей матери, Синклер. Слушать твое самобичевание, каким бы героическим оно ни казалось, утомительно, а я только что протащил тебя через слишком много лестничных пролетов, чтобы развлекаться этим.

Я встречаюсь с ним взглядом, собираясь огрызнуться, но его глаза пронзают мои, вскрывая меня, обнажая всю вину, которую я чувствую. Он опускает ноги на пол и подается ко мне, его губы так близко, что я почти чувствую вкус яда. — И на случай, если тебе придут в голову идеи о мести за те несчастные души в темницах, позволь мне прояснить одну вещь — ты больше не покинешь эту башню.

Я прикусываю язык, сверля взглядом его серебряные глаза. Как только Сериз уйдет, я дам ему понять, что именно я думаю о том, что меня заперли в этой башне. Одно дело после Коула, но даже блуждание в стенах замка и отравление Королевой не заставили меня забыть, что Роуз мне лгал. Я не могу позволить ему держать меня здесь, пока обе наши жизни в его руках.

— Спасибо за помощь, Креман, — говорит Роуз, поворачиваясь к Сериз. — Ты больше не нужна. Можешь возвращаться в Дом Марке-Блан.

Сериз сужает глаза, глядя на него.

— Как бы не так.

Я беру ее за руку, и ее взгляд переключается на мой. Я сжимаю ее ладонь, глядя на нее так жестко, чтобы сказать всё, чего не хочу произносить при Роузе.

— Все в порядке, — говорю я. — Я в порядке. Ты можешь идти.

Она хмурится, но поворачивается к Роузу и говорит:

— Следи, чтобы она пила воду и отдыхала, Рокелар. Никакой еды до утра, а потом — только маленькими порциями.

Роуз кивает.

Сериз встает, но сжимает мою руку сильнее. Я знаю, что она не хочет уходить, но мне нужно разобраться с этим с Роузом. И есть части этой истории, о которых даже Сериз знать не положено.

— Спасибо, что спасла мне жизнь, — говорю я, выдавливая улыбку.

Она усмехается. — Ты справляешься с моими змеями, а я справлюсь с твоим ядом.

— Ты тоже справилась со змеями. Но, договорились.

Сериз поворачивается, чтобы уйти, и бросает через плечо:

— Позаботься о ней, Ваше Высочество. Если с ней что-то случится, я убью тебя сама.

Я готовлюсь к ответу Роуза, но, к моему шоку, он говорит:

— Даю слово.

Я бросаю на него взгляд, и он смотрит на Сериз с абсолютной уверенностью.

Сериз еще мгновение держит его взгляд и кивает. Она одаривает меня последним взглядом, прежде чем пройти в дверной проем и защелкнуть замок за собой — я молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я ее вижу.

Когда Сериз уходит, я резко поворачиваю голову к Роузу, игнорируя стук в висках и боль в желудке.

— Тебе есть что мне объяснять.

Он приподнимает бровь.

Я встаю на шаткие ноги и достаю сборник поэзии с книжной полки. Сев обратно на кушетку, я тычу им ему в лицо.

— Что это?

Он смотрит на меня безразлично.

— Книга. Очевидно же.

— Не придуривайся.

Он откидывается назад.

— Тебе придется уточнить свою претензию, Синклер. Я взял книгу стихов из библиотеки. Я не совершил никакого преступления.

— Ты отметил ее моей лентой. — Слова кажутся тяжелыми в горле. Я открываю книгу на коленях, указывая на конкретную строку, которая преследовала меня шесть дней. — Это перевод строки из «Книги Кастелль» — строки, написанной на древнеарагозском. Ты не знаешь древнеарагозского.

Он пожимает плечами.

— Я немного знаю — часть моего начального королевского образования. Признаю, не так хорошо, как ты.

— Роуз…

— Ладно, — говорит он и вздыхает. — Я обыскал кабинет профессора несколько дней назад, как и ты. И я украл твой экзаменационный лист.

Я моргаю, переводя взгляд обратно на стихотворение, на эти строки.

— Зачем?

— Честно говоря, я не верил, что Борхес невиновна. Я хотел заполучить всё, что связывает вас двоих.

Меня раздражает, что это звучит логично. Как бы мне ни хотелось верить в невиновность профессора Борхес, я не могу не видеть логики в его словах.

— Почему ты не сказал мне?

— А почему ты притворилась, что упала в обморок, чтобы тайком пробраться в ее кабинет в одиночку?

Туше.

Мой взгляд падает на огонь, мирно мерцающий в камине. Должно быть, либо Роуз, либо Сериз зажгли его, чтобы мне было тепло, пока я была без сознания.

— Мы могли бы быть куда эффективнее, если бы доверяли друг другу.

— Немного поздновато для этого, дорогая, — бормочет он, одаривая меня лукавой ухмылкой, на которую у меня нет настроения отвечать.

Мы оба лгали и плели интриги всю эту неделю, но, несмотря на это, я начала ему доверять — не в том смысле, что он говорит правду, не в том, что он откажется от насилия или простит врагов, а в том, что он сделает всё необходимое, чтобы защитить тех, кто ему дорог. И… может быть, я стала одним из этих людей.

— Почему ты взял мою ленту? — шепчу я, не глядя ему в глаза.

Он молчит долгий, драгоценный миг.

— Разве это не очевидно?

Мое сердце пропускает удар.

— Ты ненавидишь меня.

Это одновременно и утверждение, и вызов.

— Я никогда тебя не ненавидел.

Я поднимаю на него брови.

— Нет?

— Мои чувства к тебе всегда были… сложными. — Он вздыхает. — Большую часть времени я не был уверен, что чувствую к тебе… только то, что я… чувствовал.

Я внимательно наблюдаю за ним, пока он обирает воображаемую пылинку со своих брюк.

— И, честно говоря, это отличает тебя от всех остальных. Я вырос, привыкнув ничего не чувствовать, ни о ком по-настоящему не заботясь, кроме себя. Ты… заинтриговала меня. — Он складывает пальцы на коленях и склоняет голову, глядя на меня. — Ты однажды появилась в Ванденберге с руками, полными книг, с насмешкой на губах, и я был поражен. — Он улыбается мне — эта улыбка могла бы сокрушить королевства. — Такая странная, прискорбная, прекрасная тварь, Виола Синклер.

Я перестаю дышать. Через мгновение принц отводит взгляд, его глаза опускаются на сборник поэзии. Он забирает его с моих колен, и его пальцы в перчатках касаются моих бедер. Даже сквозь слои ткани это прикосновение вызывает у меня мурашки по ногам.

К счастью, он кажется — или, по крайней мере, делает вид — что не осознает, как на меня влияет. Его палец скользит вдоль первой строфы стихотворения.

— Посмотри на размер, на ритм, словно песня. Слог, несущий наибольший смысл, — на сильной доле. Это шедевр.

Он читает сонет, но не переведенную версию. Он выучил его наизусть на древнеарагозском.

Это… прекрасно. Слова слетают с его языка, как вино. Мне хочется зачерпнуть их и распробовать самой. Может быть, сорвать поцелуем их с его ядовитых губ.

Когда он заканчивает, я дышу тяжелее, чем прежде.

— Почему ты его выучил?

— Мне нравится учить поэзию наизусть. — Он встречается со мной взглядом. — А это стихотворение показалось мне важным.

Я отвожу взгляд просто потому, что больше не могу на него смотреть.

— Мы должны понять, что это значит.

Я поднимаюсь с кушетки, подхожу к его столу и выуживаю из ящика обрывок бумаги. Я записываю слова сонета на древнеарагозском и пристально смотрю на них, упершись руками в столешницу. Для меня они кажутся поэтической бессмыслицей. Но…

Что, если был неправильный перевод?

Что профессор Борхес говорила мне всего несколько дней назад, когда мы обсуждали это самое предложение на моем экзамене? «Деревянный» — вот как она назвала мой перевод.

Я перепроверяю. Но смысл ясен — перевод в книге совпадает с моим, он точен.

Сердце — владение зла.

— Есть успехи? — спрашивает Роуз из-за моего плеча.

— Нет.

Я рычу от разочарования. Я складываю листок бумаги и засовываю его в карман юбки. Но когда я убираю руки, которыми опиралась на стол, резкое движение вызывает в глазах «мушки».

Мир начинает крениться набок, и внезапно руки Роуза оказываются под моими, поддерживая меня. С той легкостью, будто я тряпичная кукла, он подхватывает меня на руки и несет обратно к кушетке, бережно опуская на нее.

— Мне казалось, Креман дала четкие инструкции отдыхать.

— Прости, — бормочу я, пока он поправляет подушку у меня под головой. — Нам просто нужно это решить.

— Святые, тебя отравили, Синклер. Ты никому не будешь полезна, если не восстановишься.

Он садится — на этот раз на край кушетки, и мы долго молчим. Всё произошедшее повисает между нами, пока я смотрю в потолок. Голова проясняется — противоядие действует.

— Роуз?

— М-м? — Он смотрит в огонь, не глядя на меня.

— Как мы должны бороться с такой силой? — Я умоляюще смотрю на него. — У нас остался день. Как мы можем…

— Не надо, — резко обрывает он. Его глаза подобны стали. — Еще не время.

Я задыхаюсь.

— Может, пора мне сдаться Белладонне?

Он медлит. А потом смеется. Это тот же холодный, жестокий смех, который я бóльшую часть времени в Ванденберге ненавидела. Но сейчас он звучит для меня иначе. Я осознаю: то, что я принимала за холодность, было одиночеством, а то, что считала жестокостью, — болью.

— Ты этого не сделаешь.

— Мы опять к этому вернулись? — говорю я раздраженно. — Не пытайся меня контролировать.

— Ты хоть ходить можешь, Синклер? Как ты собираешься сдаваться?

Я хмуро смотрю на свои все еще слабые ноги, понимая, что он прав.

— Мы еще не там, — говорит он. — У нас есть время.

— До заката завтрашнего дня.

Он усмехается.

— Целая вечность.

Он встает и снимает пиджак.

— Полагаю, мне лучше убрать твой беспорядок, — говорит он, упирая руки в бока и оглядывая комнату.

— Прости, — бормочу я. — Кажется, я выместила свою злость на твоей комнате.

Он мрачно оглядывает комнату.

— Полагаю, я это заслужил.

Роуз приводит комнату в порядок, пока я отдыхаю. Он наклоняется, чтобы заглянуть под кровать, и вдруг ругается. Он встает, держа в руке черный тапочек — точнее, то, что от него осталось, изгрызенное в клочья.

— Дикий ты зверь! — Он марширует туда, где на своем кресле развалился Ваффлс, и машет тапочком у него перед носом. — Я велю сделать из тебя чучело!

Ваффлс открывает пасть, часто дыша, его морщинистые губы растягиваются в явной ухмылке, и я не могу удержаться от смеха. Этот звук, кажется, ломает броню Роуза. Гнев тает с его лица, он легко чешет Ваффлса по голове и отдает ему тапочек.

— Забирай, паршивец. Он все равно испорчен.

Он продолжает убирать комнату. Я больше не упоминаю о том, что висит над нами, словно темная туча: последняя терния исчезнет с татуировки Роуза завтра на закате. Это наша последняя ночь.

Когда кровать застелена, Роуз молча стягивает через голову свитер, ослабляет галстук и бросается в одно из глубоких кресел.

— Тебе стоит поспать, — бормочет он, устраивая руку под головой. — Тебе все еще нужно восстановиться.

Я чувствую себя гораздо лучше — головокружение прошло, и желудок пришел в норму. Я направляюсь к кровати, но что-то останавливает меня, рука замирает на шелковых простынях. Мы с Роузом признались в некоторых вещах и утаили другие, но я не могу отделаться от чувства, что не хочу встречать то, что принесет завтрашний день, с грузом сожалений.

— Роуз… ты… ты не хочешь поспать в кровати?

Он приоткрывает глаза и смотрит на меня. Его лицо не выдает ничего, но грудная клетка вздымается чуть чаще. Дрожь страха, которую я не то чтобы ненавижу, доходит до самых пальцев ног.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Что ж.

Теперь я оскорблена.

— И почему же?

Он встает одним плавным движением, делая шаг ко мне.

— Потому что я не смогу к тебе не прикасаться, — говорит он. — А если мы ляжем в эту постель, мне захочется.

Я сглатываю, но вскидываю подбородок и упираю руки в бока.

— Даже если бы ты мог, ты слишком самоуверен, думая, что я бы позволила.

— А разве ты об этом не думаешь? — говорит он с сардонической ноткой и легкой усмешкой на губах.

— Я не просила тебя спать со мной. Рядом со мной, — спорю я. — Послушай, мы оба не знаем, что случится завтра. Я просто… — Я хочу быть рядом с тобой. Я никак не могу заставить себя произнести эти слова.

Но он склоняет голову, словно та же мысль пришла и ему в голову. Не говоря ни слова, он подходит к кровати, и мы вместе скользим под одеяло. Он кладет руки за голову и смотрит в потолок.

— Вот, Синклер, — говорит он. — Ты уложила меня в постель. Полагаю, теперь ты счастлива.

— О, прошу тебя, — отвечаю я, устраиваясь на своей подушке. — Я делаю тебе одолжение. Эта кушетка и близко не такая удобная.

Он улыбается, и в этой улыбке смешались дерзость и искренность. Он поворачивает голову ко мне, улыбка гаснет, и он тянется рукой в перчатке, чтобы убрать выбившийся локон за мое ухо. Все мое тело цепенеет, пока я смотрю в эти кристально чистые глаза.

Усмешка исчезла. Его выражение лица серьезное, мягкое, почти… мучительное. Наши взгляды сцеплены — я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.

Он прекрасен. Это всегда было неоспоримо. Но я всегда считала его красоту чем-то объективным. Теперь, когда страх больше не правит мной, я вижу истину. Дело не только в острых линиях его челюсти и скул, тенях в глазах или идеальном изгибе его грешных губ — дело в том, что, глядя на него, я вижу всю свою боль, всё отчаяние жизни в ненависти к самой себе, отраженное в его лице.

Его жизнь — это эхо моей, и в нем я нашла то, что искала всю жизнь: понимание.

Я хочу его.

Теперь это неоспоримо.

Но это невозможно. Он смертельно опасен, и мне не следует играть с ядом. Мне следовало бы прямо сейчас отвести взгляд от этих полных отчаяния глаз и уснуть.

Хотя, с другой стороны, может, Роуз прав, и меня не особо интересует следование правилам и хорошее поведение. Если я мотылек, а он — пламя, я хочу сгореть.

Я отвожу взгляд, прикусывая губу.

— Ну и? — говорю я, заставляя свой голос звучать легко и игриво. — Теперь мы в постели. Ты хочешь прикоснуться ко мне?

Его глаза темнеют, и он бормочет, низко и хрипло:

— Да.

— Но ты не можешь.

— Нет.

— Потому что это убьет меня.

— Да.

— М-м. — Я пододвигаюсь ближе, кладу голову на его подушку так, что чувствую его дыхание на своем лице, прижимаюсь всем телом, пока нас не разделяет лишь волосок. — Но так можно, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Это ведь не прикосновение.

Его дыхание сбивается.

— Порочное создание.

Его голос игрив, но лицо остается суровым, пока он смотрит на меня. Он поднимает руку в перчатке к моему лицу и нежно обводит контур моей щеки, брови, челюсти, словно пытаясь запомнить форму моей души.

— Я бы женился на тебе, знаешь ли, — шепчет он.

Мое сердце останавливается. Я хочу ответить, но что можно сказать на такое признание?

Кажется, Роуз не замечает моего замешательства. Он продолжает обводить контуры моего лица, словно только что не опустошил меня до основания.

— Я старался об этом не думать, не представлять. Но потом, когда я надел свое кольцо тебе на палец…

Он берет мою руку — на ней все еще кольцо Рокеларов — и перебирает мои пальцы. Мы оба смотрим на кольцо, поблескивающее в свете огня.

— Я надел свое кольцо тебе на палец и почувствовал себя… чудовищем. Собственником. Словно, если бы я когда-нибудь увидел на твоей руке чужое кольцо, я бы сорвал его и заставил бы их им подавиться.

Моя губа подрагивает.

— Какой ты жестокий.

— Всегда таким был. — Его глаза вспыхивают, глядя прямо в мои — острые и яркие.

Что-то плавится глубоко у меня внутри от этого взгляда. Мое дыхание сбивается на короткие судорожные вдохи. Это опасно. Определенно, совершенно неразумно. Но я не могу остановиться.

— Как бы это было? — шепчу я. — Если бы мы были женаты?

Он чуть сдвигается ближе, переплетая свои пальцы в перчатках с моими. Его большой палец нежно поглаживает мою ладонь, а глаза все еще прикованы к моему лицу.

— Я презираю пышные свадьбы, — говорит он.

— Я тоже.

— Хотя, полагаю, мне пришлось бы жениться на тебе в соборе. Традиции — сам понимаешь.

— Это было бы неловко, учитывая то, что мы сделали там с капитаном стражи.

Он фыркает.

— Думаю, это было бы весьма символично — держаться за руки и произносить клятвы друг другу над его могилой. В конце концов, именно убийства и ложь свели нас вместе.

Я смеюсь, пряча лицо в подушку.

Его веки опускаются — серый цвет радужки темнеет до глубокого грифельного под длинными черными ресницами.

— Но я бы заполучил тебя задолго до этого.

Сердце пропускает удар, когда я снова смотрю на него.

— О?

Он кивает и выпускает мою руку, возвращая ее к моему лицу. Он проводит линию по щеке, затем вниз по челюсти, по горлу, по ключице. Мурашки бегут по моему телу, глаза сами собой закрываются.

— Я бы заполучил тебя сегодня вечером, — говорит он. — Мои руки были бы на каждом дюйме твоего тела, пока я не выучил бы его наизусть, пока не узнал бы его достаточно хорошо, чтобы вызывать у тебя наслаждение с закрытыми глазами.

Я не могу дышать.

— Довольно самоуверенно с твоей стороны, — говорю я.

— Не самоуверенно, — я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, — просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.

Звук, нечто среднее между рыданием и стоном, вырывается из моих губ.

— Роуз…

— Святые, обожаю, когда ты произносишь мое имя именно так. — Его рука поднимается, чтобы сжать мой затылок, большой палец ласкает щеку. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня искренне, умоляюще. — Позволь мне, Виола. Я не могу коснуться тебя — не своей кожей. Но… — Он сглатывает. — Позволь мне дать тебе то, что я могу.

Его большой палец многозначительно поглаживает мою челюсть.

Я хочу сдаться, но это кажется несправедливым. У него и так слишком много всего отняли, его кожа — это вечный барьер между ним и всеми остальными.

— Я хочу тебя целиком, Роуз, — говорю я. — Без перчаток и чего-либо еще между нами.

Он тяжело сглатывает.

— Я знаю, дорогая. Поверь мне, я знаю. Но давай возьмем то, что можем.

— Полагаю, что… о.

Мои слова крадут с моих губ, потому что он опускает голову, и его губы скользят по моей груди, поверх рубашки. Его руки в перчатках сжимают мою талию, скользя вверх по бокам. И когда его губы касаются самой чувствительной точки, мои глаза закрываются, а пальцы впиваются в его плечи, держась за него, как за единственный якорь в бушующих водах.

Роуз со стоном сквозь зубы внезапно отстраняется.

— Чт… что? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Твоя рука едва не коснулась моего лица. Ты не заметила?

— Нет. — Я все еще в оцепенении. Все, что он сделал, — это поцеловал меня через хлопковую преграду моей рубашки. И все же я уже разваливаюсь на части.

Роуз хмурится, сканируя взглядом мое тело и кровать.

— Дай мне связать твои руки.

— С-связать мои руки? — повторяю я, задыхаясь.

Он улыбается, и у меня возникает ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться надо мной.

— Чтобы ты случайно не коснулась меня, Синклер.

— О. Точно. Конечно.

Он переносит колени по обе стороны от моих бедер и приподнимается, нависая надо мной, заключая меня в клетку своими ногами. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, затем ослабляет галстук и одним быстрым движением срывает его.

— Что ты делаешь? — Я не понимаю, как то, что он раздевается, может помочь.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — говорит он, и слабейший, порочнейший отблеск улыбки искривляет его губы.

Я издаю возмущенный звук.

— Может, я буду изводить тебя расспросами все время, просто чтобы позлить.

Он улыбается, и — святые, это очаровательно. Идеальные зубы, ямочки на щеках — все напоказ.

— Можешь попробовать. Я люблю вызовы.

Он хватает мои запястья одной рукой в перчатке и удерживает их вместе перед собой. Он берет конец галстука в зубы, обматывает другой конец вокруг моих запястий и затягивает тугой узел. Когда он заканчивает, то проверяет надежность узла, а затем опускает мои связанные руки и укладывает их на подушку над головой.

Я заворожена всей этой сценой; мои глаза прикованы к нему так же крепко, как мои руки. Все мое тело в огне — каждое нервное окончание на пределе, и мне хочется одновременно и ерзать, и замереть неподвижно.

— Никаких прикосновений, Синклер, — говорит он, приподнимая темные брови.

Рука, не занятая моими запястьями, скользит вниз по моей руке — прикосновение легче перышка, оно оставляет за собой дорожку из мурашек, — пока он не добирается до моей челюсти. Он берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо ему в глаза.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — выдыхаю я, и это все, что ему нужно для разрешения.