ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Гриммстоуны защищают своих. Скаллер и Спиннер проводят Роуза и меня через замок, на каждом повороте высматривая стражу.

Залы Ванденберге безмолвны и пусты, в них нет обычной суеты. На стеклянном мосту нас ждет Эд, и на сей раз выражение его лица серьезно.

— Путь к проходу свободен, — говорит он. — Я позаботился о страже в том крыле. Проблем быть не должно. — Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. — С Богом, Скривенер.

Пока мы с Роузом переходим мост, я бормочу:

— Почему все обращаются со мной как с героем только за то, что моей жизни угрожает опасность?

— Не стоит недооценивать важность символов, дорогая, — отвечает он, не убирая руки с моего локтя.

Мы с Роузом бесшумно прокрадываемся через дверной проем в главный замок. Он несет мою сумку, набитую одеждой и книгами, на плече, а я несу Святого Ваффлса под мышкой. Не раз по пути через замок нам приходится прятаться за гобеленами или запираться в чуланах, когда нам кажется, что мы слышим шаги, но Эд хорошо справился со своей работой. К нам никто не приближается.

Белладонна закрыла всё Королевство, чтобы найти меня, и я до сих пор не понимаю причины ее ненависти. Я не могу быть единственной мейгой, которую пропустила Королева во время чисток, единственным ребенком с магией в венах.

Никто, конечно, не раскрывает своих способностей, но подозреваемые всегда есть: кухонная девка, чьи пироги слишком вкусны, чтобы быть обычными; мальчишка со школьного двора, чей брошенный камень всегда попадает в цель; старик с проницательными глазами, который всегда выигрывает в карты. Те, чьи таланты кажутся подозрительными, имеют обыкновение исчезать.

Но вопрос, который крутится в моей голове уже несколько дней: почему именно я? Почему меня выбрали козлом отпущения за смерть Короля? Единственная подсказка, которая у меня есть — это пустая книга, отягощающая карман моего свитера.

Роуз ведет нас в галерею. Каждый дюйм стен покрыт работами мастеров: мрачные романтические пейзажи, портреты королей и знати, несколько барочных полотен с их жуткими изображениями кровавых убийств. Не могу поверить, что Роуз вырос, имея беспрепятственный доступ к таким произведениям, будто они просто часть мебели.

Он подходит к портрету в дальнем конце зала, на котором изображена женщина на пустошах в развевающемся траурном черном платье. Он проводит рукой в перчатке вдоль края золоченой рамы, пока пальцы не цепляются за что-то. Он делает движение, которое я не могу разглядеть, и мгновение спустя я слышу тихий щелчок. Портрет распахивается, открывая за собой темный коридор. Он отступает в сторону и ухмыляется мне.

— После вас, — говорит он.

Я пристально смотрю на него.

— Что это такое?

— Ты думала, я стал искусным убийцей, не имея в запасе парочки секретов?

Я опускаю веки.

— Ты сплошь состоишь из секретов.

Он обаятельно улыбается, и я отвожу взгляд, пытаясь игнорировать то, как у меня переворачивается всё внутри, и воспоминание о его пальце на моих губах, когда он признался, что хочет меня поцеловать.

Думать об этом безрассудно. Из этого ничего не выйдет. Сама его кожа — яд… но, кажется, этого недостаточно, чтобы остановить мое воображение.

Я делаю шаг в туннель, и когда Роуз закрывает портрет за нашими спинами, нас поглощает тьма.

Я чувствую его руку на своем локте.

— Следуй за мной, — шепчет он, придвинувшись губами к моему уху.

Его пальцы скользят вниз по моей руке, пока он не сжимает мою ладонь в своей. Он ведет вперед, увлекая меня за собой, хотя света здесь практически нет. Святой Ваффлс, трусишка этакий, тихонько скулит у меня на руках.

— Все хорошо, Ваффлс, — шепчу я ему, но не уверена, что это действительно так. Волосы на руках у меня встают дыбом.

Я спотыкаюсь, и Роуз ловит меня за руку.

— Нам нужно соблюдать тишину, Синклер, — шепчет он. — Следи за тем, чтобы нас не услышали сквозь стены.

— Ты так и не сказал, куда ведешь меня, — говорю я раздраженно.

Его хватка на моей руке становится крепче.

— В безопасное место, — отвечает он. — А теперь хватит вопросов. И не отставай.

Его тон резок, но все же он не выпускает мою ладонь, помогая ориентироваться в темноте. Мы идем в тишине, его рука время от времени касается моего предплечья, и то, что должно было быть успокаивающим жестом, заставляет мою кровь закипать. Не успеваю я опомниться, как представляю, что он делает те же движения без перчаток, когда ничто не отделяет его кожу от моей. Как эти длинные, изящные пальцы блуждают повсюду, касаясь каждого чувствительного участка кожи, легкие, как перышки, пока я не начинаю гореть.

Мне хочется остановить его прямо здесь. Хочется умолять его прижать меня к стене, как он делал это у своей спальни, схватить меня за подбородок, как после убийства Королевы. Я хочу, чтобы он творил со мной опасные вещи в темноте, где мы можем притвориться, что это возможно.

Святые, да что со мной не так?

Мы идем, кажется, часами, и я совершенно теряю счет поворотам, беспомощно блуждая в собственных фантазиях. После этого я ни за что не найду обратный путь. Мы начинаем подниматься по винтовой лестнице — должно быть, мы в башне.

Ступени кажутся бесконечными. У меня ноют ребра, и рубашка насквозь промокла от пота, когда за поворотом наконец появляется свет — мерцание, разгоняющее тьму, и я чуть не плачу от облегчения. Высокий силуэт Роуза становится виден, когда мы достигаем площадки наверху, и я понимаю, что свет пробивается из-под двери.

Он достает из кармана маленький серебряный ключ и открывает дверь, бросая взгляд через плечо на меня, прежде чем втянуть внутрь — он ни на секунду не выпускал мою руку.

Комната восьмиугольная, потолок с деревянными стропилами — словно строители забыли закончить эту часть замка. Все остальное — простой, ничем не украшенный камень, что резко контрастирует с коллекцией темной, величественной мебели, разбросанной по помещению. У одной из стен стоит большая кровать, накрытая толстым покрывалом глубокого зеленого цвета с черной и серебряной вышивкой. Она выглядит такой удобной, что мне немедленно хочется утонуть в ней, уснуть и забыть все свои кошмары наяву. У другой стены стоит черный лакированный письменный стол с аккуратно расставленными баночками чернил. Есть внушительный книжный шкаф, заполненный толстыми томами, а на скамье рядом — еще книги в аккуратных стопках, будто на полках не хватило места. Перед камином, полным пепла от недавнего огня, стоят глубокое кресло и вычурная кушетка на ковре, который, как я уверена, достаточно дорог, чтобы его выставили напоказ в другой части замка, а не прятали на вершине башни. Почти как будто он был украден. Мне даже не нужно спрашивать, кому принадлежит эта комната.

А перед единственным окном стоит фортепиано, на пюпитре разложены нотные листы. Это красивый инструмент, темный и блестящий — в точности как его владелец.

— Добро пожаловать, — говорит принц, прохаживаясь по комнате и бросаясь на кушетку. Ткань — темно-зеленая, прошитая черными розами, под стать его имени. Он выглядит как картина, небрежно наброшенная на нее, и мне приходится отвести взгляд.

Я не решаюсь сделать шаг дальше в эту комнату. Все это место кружит мне голову, словно яд Роуза пропитал здесь каждый дюйм.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Это моя комната. Я редко пользуюсь той, что в Берлезе. Во-первых, туда не поместится пианино.

— Мы совсем не в королевских покоях.

— Нет. У меня есть комнаты и там тоже. Мне время от времени приходится наведываться туда, чтобы поддерживать видимость, но именно здесь я провожу большую часть своего времени, вдали от назойливых придворных — не говоря уже о моих сестрах.

Роуз чувствует себя настолько чужим в своей семье, что не может заставить себя жить рядом с ними. Но он не живет и в школе, вместе с остальными из нас.

Изгой. Нигде не на своем месте. Одинокий. Как и я.

Нет, не как ты. Никто не похож на тебя, — шепчет в моей голове тихий голосок.

Я смотрю на свою ладонь, позволяя теням почернить кончики моих пальцев.

— Кто знает об этом месте?

— Никто.

— Даже Флетчер или Эд?

Он фыркает:

— Как будто я стал бы доверять Эду такую информацию.

Ваффлс, устав от того, что его носят на руках, начинает ерзать. Я отпускаю его, и он немедленно перелетает на ближайший предмет мебели, начиная инспекцию всей комнаты на предмет запахов.

— Ты хочешь, чтобы я пряталась здесь? — спрашиваю я Роуза, пока он наблюдает, как Ваффлс изучает его вещи в поисках признаков опасности… или, возможно, лакомств.

— То, чего хочу я, в последнее время имеет очень мало значения. Сейчас это самое безопасное место для тебя.

Между нами повисает тишина. Воздух кажется наэлектризованным теперь, когда мы заперты здесь вдвоем. Я хмурюсь:

— Но как мы будем исследовать книгу, если я заперта в этой башне?

— Составь список всего, что тебе нужно. Я принесу все, что смогу — из Склепа, из библиотеки Рокеларов — что угодно.

— Я не могу знать, что может оказаться полезным, если не вижу, что там есть.

— Это не вариант.

— Но…

— Ты в слишком большой опасности, чтобы покидать эту комнату.

— Я использую маскировку.

— Нет.

Я издаю разочарованный звук. Роуз не исследователь. Если он возьмется за это без меня, он будет использовать ножи, которые носит на груди, чтобы добывать ответы, а не книги. Он придет к неверным выводам.

Он фыркает:

— Умоляю, Синклер. Ты приметна, как павлин в женской юбке. Скажи, что тебе нужно, и я принесу все, что смогу.

Я раздраженно фыркаю:

— Если в Склепе есть что-то с рунами или с драконом Кастелль, мне нужно это увидеть. И, возможно, книги по магии. Я даже не знаю, как начать расшифровывать заклинание на книге.

Роуз кивает.

Я глубоко вздыхаю.

— Ну… и где мне спать? — спрашиваю я и тут же понимаю, что вряд ли можно было сказать что-то более неуместное.

Он приподнимает бровь, и жар на моих щеках становится еще сильнее. Я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Можешь спать, где хочешь. Забирай кровать — я сплю мало, и мне вполне подойдет кушетка, — он отходит и направляется к пианофорте. — Располагайся. Книжная полка в твоем распоряжении. Уверен, тебе не терпится ее изучить.

Больше не глядя на меня, он садится за пианино и откидывает крышку над клавишами. А затем делает нечто совершенно неожиданное — снимает свои перчатки. Он медленно стягивает кожу, обнажая длинные бледные пальцы. Я снова замечаю, какие они изящные и красивые, словно руки художника. Видения, посетившие меня по пути сюда, возвращаются с новой силой: я представляю, как эти руки сжимают мои волосы, скользят по груди, поднимаются по бедрам, пока не впиваются в мои бедра.

Я осознаю, что пялюсь на него, и встряхиваю головой. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, этого жжения внутри. Ни с Коулом. Ни с кем. И на душе становится горько от мысли, что все это пустая трата времени, потому что с ним ничего невозможно. Мне нужно принять это и жить дальше, иначе боль станет невыносимой.

Я направляюсь к книжной полке и чуть не спотыкаюсь, когда он начинает играть. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть из-за его плеча. Мелодия…

Она мягкая и такая волнующая. Его лицо, пока он играет, благоговейное, умиротворенное — кажется, я впервые вижу у него такое выражение. Его глаза закрыты, словно он молится. Мой взгляд падает на его пальцы, когда они скользят по клавишам. Интересно, оставляет ли яд с его рук след на фортепиано? Удивительно, что кожа, которая так опасна, может создавать что-то настолько прекрасное.

Пока он играет, его тело движется в такт музыке, покачиваясь вперед-назад. Я же — словно застыла. Завороженная. Я могла бы умереть, слушая, как его мелодия окутывает меня.

И, глядя на эти изящные пальцы, убивающие одним своим прикосновением, я понимаю то, что должна была осознать еще несколько дней назад… Во мне началось нечто, что я уже не в силах остановить.