ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза на следующее утро, вглядываясь в тусклый свет моей комнаты. Звезды, которыми усыпан балдахин моей кровати, кажутся размытыми, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: я не в лесу, я жива, и мое сердце бьется.

Мое лицо влажное и холодное — я плачу. Когда я начала плакать?

Но затем мое горе прерывается слюнявым языком, слизывающим слезы.

— Ваффлс, — бормочу я, протягивая руку, чтобы потереться о его маленькую чешуйчатую голову. Я чешу его за ушком, и он отвечает скулежом, кладя свою крошечную голову мне на плечо. Я утыкаюсь лицом в его кожистую шкурку.

— Что произошло? — спрашиваю я вслух. Мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Я задавался тем же вопросом.

Я вздрагиваю, поворачивая голову на голос Роуза. Он сидит в кресле у моей кровати, длинные ноги закинуты на одну из стоек балдахина, голова задумчиво покоится на кулаке.

— Роуз. — Я не могу игнорировать облегчение, разливающееся по мне при виде его, как и неоспоримую истину — я рада его видеть.

Я рада видеть Роуза Рокелара.

— На самом деле, — продолжает Роуз, — именно это я и собирался спросить у тебя.

Его серебристые глаза подернуты фиолетовой дымкой, а бледность кожи кажется призрачной, изможденной.

Я сажусь в кровати, обхватывая колени руками. Я не хочу рассказывать ему о том, что видела — видение? Сон? Кошмар? Нет, я знаю лучше. Это была одна из иллюзий Королевы Марии, а значит, мне действительно стоит ему все рассказать.

— Я не знаю, — говорю я честно. — Одну минуту мы были в гробнице, а потом… я видела вещи.

— Какие вещи?

Я делаю вдох. В груди неприятно давит, и я тереблю свой медальон, чтобы успокоиться.

— Я была в лесу. Я видела своего брата. — Теперь я уже не могу сдержать слезы, текущие из уголков глаз. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, но заставляю себя продолжать. — Я вижу его призрака неделями, везде, куда бы ни пошла. Я пыталась игнорировать его, но в этом сне — видении, или что это было — он был как никогда реален. Он напал на меня. Я думала, что умру. Но потом увидела руки, сжимающие его горло — твои руки. А потом его лицо превратилось в лицо твоей матери.

Роуз молчит некоторое время, лицо его бесстрастно — ни намека на сочувствие. Молча он опускает ноги на пол и садится на край моего матраса. Я не смотрю на него, но чувствую, как он наблюдает за мной. Святые, я бы отдала все, чтобы он отвел взгляд.

— Расскажи мне, что случилось с твоим братом.

Я не могу посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на Святого Ваффлса, который сидит на моем стеганом одеяле и смотрит на меня с такой грустью, будто говорит: «Ты должна ему рассказать».

Я не могу. Даже Сериз и Коул этого не знают.

— Синклер? — говорит он. Я не поднимаю глаз. Вокруг моего сердца воздвигнута толстая крепость из адаманта. Я не опущу мост для Роуза.

— Виола. — Мои глаза встречаются с его. Исчезло то скучающее, суровое выражение. На его месте — нечто почти нежное, все еще окаймленное ядом и укусами зимы, но тем не менее мягкое. Однажды я читала историю о человеке, который убил свою лошадь и залез внутрь ее туши, чтобы согреться во время метели. Это кажется тем самым утешением, которое Роуз предлагает мне сейчас — ужасное, кровавое утешение.

Когда я открываю рот, это похоже на прыжок со скалы. Я знаю, что внизу острые камни, и я доверяю мальчику с отравленными руками и разбитым сердцем поймать меня.

— Я убила его, — шепчу я.

Я внимательно слежу за Роузом, но его лицо не меняется.

Ни страха.

Ни осуждения.

Вместо этого он кивает, будто это самое обычное признание в мире. Но это же тот самый мальчик, который только что убил собственную мать и не выказал ни капли сожаления.

— Как это случилось? — спрашивает он.

Это самая худшая часть, и я почти останавливаю себя, не желая рассказывать. Но в моей тщательной броне появилась брешь, и правда будто вырывается из меня сама собой.

— Мы были совсем маленькими. Он пытался украсть мой медальон. — Я поднимаю его, чтобы показать ему.

Он подходит ближе, вглядываясь.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю, и он берет его в руку, переворачивает, изучая. Короткая цепочка все еще на моей шее — он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах специй и холода. Каково это было бы, если бы он сжал этот медальон в кулаке и притянул меня ближе? Я мысленно одергиваю себя. Сейчас не время для таких мыслей.

Он поднимает взгляд.

— Что внутри? — спрашивает он.

— Он не открывается. По крайней мере, мне никогда не удавалось его открыть. Он у меня столько, сколько я себя помню, — я забираю медальон у него. — В детстве я была очень ревнива к нему. Мой брат был совсем малышом, и однажды захотел поиграть с ним. Он не понимал, что к чему — для него это была просто красивая вещица, которую хотелось подержать. Но я не дала ему. Помню, как он кричал и бил меня. Я была зла, и… я хотела причинить ему боль. Я помню это чувство — что я хотела навредить своему маленькому брату. А потом… наступила тьма, — я смотрю на медальон. — Я очнулась, а мой брат был мертв.

Роуз сглатывает, кадык под татуировкой мотылька дергается.

— Твои тени… они могут убивать.

Я киваю.

— Мое второе имя — Аннет, и в детстве меня называли Анни. Я слышу, как его призрак зовет меня — «Кровавая Анни». А потом твоя мать назвала меня так в том видении, — я запинаюсь на полуслове. — Вот кто я такая. Кровавая Анни.

Вот и все. Причина, по которой он должен ненавидеть меня, бояться меня, жалеть о моем существовании.

— Я не хотела, — шепчу я, глядя на медальон сквозь пелену слез. — Клянусь Святыми. Я не хотела его убивать.

Роуз смеется, и я в ужасе поднимаю на него взгляд.

— Конечно, нет, — говорит он. В его кристально чистых глазах мелькает тихий свет. — Ты была ребенком.

Я смотрю на него, когда он протягивает руку. Холодная кожа перчатки касается моего лица, убирая прядь волос за ухо.

— Это была случайность, Синклер. У тебя была сила, которую ты не могла контролировать. Мне это знакомо.

Я не хочу ему верить. Объявить себя невиновной кажется предательством той маленькой, действительно невинной жизни, которую я отняла. Разве появление мстительного призрака моего брата — не доказательство моей вины?

Глаза Роуза темнеют.

— Вот почему они избавились от тебя? Потому что ты убила своего брата?

Я киваю, словно в забытьи, не в силах вымолвить ни слова.

— Ублюдки, — бормочет он. Его рука все еще на моем лице. Большим пальцем в перчатке он стирает слезу. — То, что случилось — не твоя вина. То, что ты из себя представляешь — не твоя вина.

Он замолкает, и через мгновение я понимаю, что тоже замолчала. Мои слезы высохли, и я смотрю на него, как в трансе.

— Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь, — шепчет он. Он произносит это так, словно эта тайна случайно просочилась сквозь трещины, словно он не собирался говорить это вслух. Но теперь эти слова повисли в воздухе между нами.

Дыхание замирает в груди. Что-то натягивается между нами — что-то глубокое, проникающее в самую душу.

— Ты убил свою мать, — говорю я. Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя, что он чудовище, или упиваюсь мыслью, что он такой же, как я — что мы две половинки одной и той же прогнившей души.

— Да, — говорит он — откровенно, без капли стыда.

Я подаюсь ближе.

— Ты сделал это ради меня.

Я вижу, как он сглатывает, и чувство власти, которое это мне дает, дурманит и вызывает привыкание.

— Да, — шепчет он, низко, хрипло и отчаянно.

Его взгляд скользит по моему лицу и наконец останавливается на моих губах.

— Виола, — произносит он, выделяя каждый слог с интонацией, в которой смешались отвращение и благоговение, — я хочу тебя поцеловать.

Я судорожно вдыхаю, и мои глаза падают на его рот — на те губы, созданные для того, чтобы кривиться в насмешке и выплевывать оскорбления, губы, которые убили бы меня в одно мгновение.

— Но ты не можешь, — говорю я. — Потому что ты проклят.

Призрак улыбки пробегает по его губам.

— Потому что я проклят, — соглашается он. Большой палец в перчатке перемещается с моей щеки на мой рот, проводя по нижней губе.

Что-то теплое и тягучее разливается у меня в животе, пока я смотрю на его губы, а он ласкает мои.

— Тебе нужно прекратить, — говорит он.

— Прекратить что?

— Так на меня смотреть, — отвечает он. — Прежде чем я сделаю что-то очень глупое.

Я не хочу останавливаться. Но напряжение прерывает жалобный скулеж. Святой Ваффлс кладет голову мне на колено, глядя на меня печальными глазами.

Я отстраняюсь от Роуза, намеренно увеличивая дистанцию между нами, и он выпускает мой подбородок. Я благодарна ему за это, но в то же время ненавижу. Я так устала от самоконтроля.

Он откашливается.

— Есть кое-что еще, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела в гробнице… — Образ изуродованного тела его матери вспыхивает в моем сознании. — Это не я сделал. Я только поцеловал ее в щеку. Это было безболезненно. Как погружение в сон. То, что с ней сделали… — Он делает глубокий вдох, и в дрожи его губ есть что-то, что заставляет меня думать, что он не до конца ненавидел свою мать. — То, что с ней сотворили, должно быть, произошло уже после того, как я покинул ее тело.

Я чувствую, как передо мной расходятся пути: довериться измученному Принцу, который уже неоднократно спасал мне жизнь… или не доверять Охотнику, чья рука до сих пор помечена наградой за мою голову. Неясно, какой путь окажется предательским, но, возможно, пришло время довериться сердцу больше, чем разуму.

— Я верю тебе, — говорю я. — Но что это значит?

— Возможно, это дело рук моей матери, как я и сказал Белладонне. Но, может быть, мои сестры хотели, чтобы ты подумала на меня. Они хотели, чтобы ты меня боялась.

Я почти улыбаюсь.

— Я и так тебя боюсь.

Это правда. Я не могу перестать бояться его, как и саму себя. Но я начинаю думать, что в страхе есть что-то прекрасное.

— Может быть, они хотят заклеймить мейг как жестоких убийц, — предполагаю я.

Он согласно кивает.

Оглядывая свою спальню, я спрашиваю:

— Как я вернулась сюда?

— Твои тени затопили катакомбы, — он недоверчиво качает головой. — Это была… абсолютная тьма. Я никогда не видел ничего подобного. Но это на мгновение подавило силу моей матери настолько, что я смог добраться до тебя. Я принес тебя сюда.

— А Белладонна?

Уголок его губ дергается.

— Жива.

— Спасибо, — говорю я. — Ты продолжаешь спасать мне жизнь.

— Я был бы признателен, если бы тебе не требовалось спасение каждые пять минут, — говорит он с кислой миной. Он возвращается к нашей игре в ненависть — обиду проглотить легче, чем тоску.

— У нас два дня, Роуз, — говорю я. Безысходность внезапно наваливается на меня. Два дня. И мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы понять, как победить Королеву, как остановить часы. Мы по-прежнему понятия не имеем, какие ответы может хранить Король. Существует какая-то скрытая нить, связывающая всё это воедино. Я чувствую ее, но просто не вижу.

Наши глаза невольно падают на его предплечье, где под рукавом скрыта татуировка.

— Нам нужно узнать, как с этим связана «Книга Кастелль», — говорю я. — Может, мы могли бы вернуться в Склеп…

— Ты никуда не пойдешь, — отрезает Роуз.

Я скрещиваю руки на груди.

— И почему это?

Выражение его лица обещает насилие. Принц отступил, вернулся убийца.

— Дух моей матери жив, здоров и как никогда полон решимости отправить тебя в раннюю могилу. Без тела и трона ее больше не заботит мнение Двора — она не позволит политике или приличиям встать на пути к твоему убийству. Моя сестра слишком напугана, чтобы противостоять ей — она будет исполнять ее волю, а в их распоряжении целая армия стражников. И Белладонна отдала свой первый приказ в качестве Королевы: пока убийца моей матери не будет пойман, она приказывает всему Королевству не покидать своих резиденций.

— Почему?

— Они ищут тебя, — он настороженно косится на дверь. — Обыски в домах уже начались. Белладонна распространила весть, что ты мейга и предательница Короны, и пригрозила заточить в темницу любого, кто подозревается в помощи тебе или в обладании магией.

— Она собирается наказывать людей… только потому, что винит меня в смерти Короля, а тебя — в смерти Королевы?

Он кивает.

— Я думаю, мои сестры пытаются выманить тебя. Они считают, что ты слишком благородна, чтобы позволить другим страдать из-за тебя. — Затем он бросает на меня суровый взгляд. — Но прежде чем ты отправишься в объятия Белладонны с какими-то ошибочными мыслями о мученичестве, я напомню: моя семья ненавидит всех мейг, кроме моей матери. Белладонна убьет их независимо от того, попадешься ты в ее ловушку или нет.

Я судорожно вздыхаю.

— Что же нам делать?

Взгляд его глаз мог бы расплавить сталь.

— Мы спрячем тебя.

— Значит, я не могу покидать свою комнату?

— На самом деле, я буду настаивать на обратном. Я привел тебя сюда только для того, чтобы ты собрала кое-какие вещи.

— И куда именно я направляюсь?

— В безопасное место, где ты и останешься.

Я сердито смотрю на него.

— Как я должна узнать хоть что-то о книге, если буду за семью замками?

— Мы что-нибудь придумаем. Но делать это ты будешь, скрываясь. Никаких ночных экспериментов с Сериз. Никаких прогулок по библиотеке. Я отвезу тебя туда, где они никогда тебя не найдут, и ты будешь оставаться там столько, сколько потребуется для твоего выживания.

Я фыркаю.

— Как я должна пережить это и не сойти с ума?

Он жестоко улыбается.

— Разумеется, для развлечения у тебя будет моя восхитительная компания.