ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Идет третий день. Еще один шип исчезнет на закате, и наше время на исходе. Должно быть, я спала, но ощущения такие, будто нет. После нескольких часов ворочанья в постели, когда мои конечности запутались в простынях так же сильно, как мой разум в вопросах, я наконец признаю поражение и одеваюсь.

Поверх своей формы я натягиваю свитер с нашивкой Ванденберге на груди, а затем начинаю охоту за туфлями под кроватью. Вместо них рука нащупывает изношенную шерстяную домашнюю туфлю, и я стону.

— Что это такое? — говорю я, размахивая слюнявой, разодранной туфлей перед мордой Ваффлса, который развалился вверх тормашками на моем опустевшем месте в кровати. У него хватает наглости смотреть на меня своими большими грустными глазами, и я сверлю его взглядом. — Мне стоит переименовать тебя в Демонического Ваффлса.

Он тычется носом мне в руку, я сдаюсь и чешу его за ушами.

— Ты маленький адский зверь.

Я надеваю свои, к счастью, не пострадавшие школьные туфли, смутно размышляя, смогу ли я уговорить Роуза включить новые тапочки в его предложение об одежде, достойной его невесты. Если уж мне приходится терпеть такое количество времени с ним, то я могла бы хотя бы получить от этого свои выгоды.

Хотя, должна признаться, вчера вечером он был… менее отвратителен. На самом деле, вполне терпим. Лишь слегка раздражал. Я вспоминаю, как он держал мои волосы, пока меня рвало ужином в урну. Это было почти по-джентльменски. Если бы я была щедра, я бы назвала это добротой.

Я качаю головой, направляясь в общую комнату. У меня и так полно забот, чтобы еще анализировать перемены в поведении Роуза.

Я думала, что в этот ранний час общая комната будет пуста, но это не так. Коул сгорбился над столом, на котором на кожаной салфетке разложены различные металлические пружины, гайки и болты. Я удивлена, увидев его. На сей раз я его не искала. Он всегда был жаворонком, и мы часто встречаемся в моей, куда более уютной, общей комнате, чтобы вместе делать домашку в утренние часы тишины.

— Утречка, — говорит он бодро. Он отпихивает ногой стул. — Иди, садись.

Я падаю на сиденье, и Ваффлс запрыгивает ко мне на колени. Общая комната залита розоватой дымкой — утреннее солнце с трудом пытается пробиться сквозь Туманы. Мне кажется, что в это время суток Туманы почти прекрасны. Вся сцена выглядит до жуткого обыденно, будто последние несколько дней моей жизни не были медленным маршем к эшафоту.

— Ну, — говорит Коул, используя инструмент, чтобы обернуть одну металлическую деталь вокруг другой. — Есть успехи с проектом для профессора Борхеса?

— О, — говорю я, почти забыв, что вчера поделилась с ним книгой. Вчерашний обед кажется чем-то, что было вечность назад. — Хм, не особо. Хотя я действительно выяснила, что твой отец был прав насчет перемирия. Война почти закончилась мирно.

Плечи Коула немного опускаются.

— Да. Жаль.

Он снова склоняет голову над своей работой, и я замечаю, как утреннее солнце подсвечивает янтарный оттенок в его волосах. Я достаю из сумки одну из книг, взятых из семейной библиотеки Роуза, и открываю её у себя на коленях.

— А что еще твой отец об этом помнит? — спрашиваю я как бы невзначай.

Коул пожимает плечами, не сводя прищуренных глаз с крошечных инструментов в руках.

— Он говорил, что даже в быть студентом Ванденберге была мощная поддержка идеи мирного договора. Он состоял в какой-то студенческой организации, которая боролась за мир.

— Правда?

— Ага. Не помню, как она называлась. Но он говорил, что даже сам Король состоял в ней вместе с ним, когда был студентом. Ну, знаешь, еще до того, как стал Королем и все такое.

Моя голова резко вскидывается от книги. Молодой принц Александр Рокелар состоял в студенческой организации, боровшейся за мир? Но ведь дед Роуза в это время вел войну с Кастеллем. Если Александр боролся за мир, разве он не должен был держать эту информацию в секрете?

Я бросаю взгляд на стену с книгами под окнами. На самой верхней полке стоит дюжина переплетенных в кожу ежегодников, хранящих списки учеников каждого выпуска дома Берлез на протяжении веков. У каждого дома есть свой набор. Я знаю, что Александр Рокелар был членом Берлез — дома любят хвастаться своими знаменитыми выпускниками, особенно королевских кровей. Мне вдруг стало ужасно любопытно взглянуть на подростка Александра. Принца Александра, тайного борца за мир.

Я подхожу к полке и взбираюсь на стремянку, стоящую перед ней, и… все равно не дотягиваюсь.

— Что ты ищешь? — спрашивает Коул, подходя следом.

— Мне просто кое-что любопытно, — бормочу я, вытягиваясь. Теперь я стою слишком высоко, чтобы держаться за стремянку, поэтому упираюсь локтем в книжную полку для равновесия и вожу пальцами по золотым датам на корешках. Нахожу нужный том с записями за годы окончания войны и тянусь высоко вверх, пытаясь подцепить книгу кончиками пальцев.

Книга перевешивает, подается вперед и начинает падать прямо на меня. Моя нога соскальзывает…

— Ви!

Я лечу со стремянки. Книга болезненно ударяется о мое плечо, а чьи-то руки обхватывают меня за талию.

Слышится громкий «уф» — это Коул встречается с полом, а я встречаюсь с ним, приземляясь прямо сверху.

— Святые, мне так жаль, — говорю я, разворачиваясь и приподнимаясь на четвереньки.

— Вс-всё в порядке, — морщась, говорит Коул, опираясь на локти. При падении у него с лица слетели очки, и его расфокусированные глаза встречаются с моими.

Наши лица сейчас ближе, чем когда-либо, и я внезапно замираю. Солнце и огонь из камина окрашивают зелень его глаз в мшистый оттенок. Интересно… такие ли они были по цвету, как трава до прихода Туманов? Или еще зеленее?

Мой взгляд падает на его губы, и на мгновение, почти по привычке, я задумываюсь, каково было бы его поцеловать.

Коул моргает, прочищает горло и садится. Я подаю ему очки, он поправляет их на переносице.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, что смягчил мое падение.

— Я бы сказал «обращайся в любое время», но, думаю, ты могла сломать ребро.

Я тихо смеюсь, и мой взгляд падает на книгу. Я кладу ее себе на колени и быстро листаю к групповым фотографиям тех лет, что пришлись на конец войны.

— В каком году твой отец учился в Ванденберге?

Коул называет год выпуска. Я переворачиваю страницу, и мой взгляд тут же цепляется за старую фотографию — я знаю, это именно то, что я искала.

Четыре ряда студентов Берлез, почти втрое больше, чем нас сейчас. Их выражения лиц серьезны, но я вижу, что их одежда новее, а в телах чувствуется крепость и здоровый блеск. А еще позади них видны резкие тени — те, что могут быть созданы только настоящим, чистым солнечным светом. Фотография сделана на улице, где под их ногами, должно быть, были свежий воздух и трава. От этого зрелища мое сердце болезненно сжимается.

Но мой взгляд почти мгновенно приковывает один конкретный юноша в первом ряду. Мне не нужно читать список имен под фотографией, чтобы понять: это принц Александр. Его лицо знакомо каждому в Королевстве, оно узнаваемо даже в этом юном возрасте. Рядом с ним стоит другой симпатичный парень, и их позы выдают близких друзей. Их головы подняты высоко, выражения лиц уверенные, даже дерзкие. А рядом с ними — строчка текста, написанная размашистыми, выцветшими чернилами:

Кость. Кровь. Дыхание. Укус. Fiat tenebrae.

Я перестаю дышать. Вскакиваю на ноги, подхватывая тяжелую книгу.

— Виола? — спрашивает Коул, тоже поднимаясь.

— Мне — мне нужно идти, — говорю я, не утруждая себя поиском более убедительного предлога. — Увидимся позже, — бросаю я через плечо и несусь по коридору, оставляя Коула стоять у книжного шкафа с озадаченным выражением лица.

Роуз не открывает дверь своей комнаты. Я колочу в неё громче, не заботясь о том, что еще слишком рано для его избалованной…

— Синклер?

Я резко разворачиваюсь

— Роуз стоит в паре дюймов за моей спиной. Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он уже одет и выглядит так, будто встал несколько часов назад: ледяные светлые волосы, как всегда, идеально уложены, лишь одна прядь падает на лоб, темная бровь вопросительно приподнята. Видя его прямо перед собой, я вынуждена столкнуться с тем, что игнорировала со вчерашнего вечера: даже если мы переживем это, мне придется выйти за него замуж. От этой мысли дыхание перехватывает, а кольцо Рокеларов на пальце кажется неподъемным грузом.

— Не делай так.

— Как «так»?

— Не подкрадывайся к девушке.

— Ты стоишь перед моей дверью.

Я фыркаю и смотрю мимо него в коридор.

— Где ты вообще был? Я не видела тебя в общей комнате.

Он пожимает плечами.

— Я выходил.

Я приподнимаю бровь.

— Выходил?

— Да.

Я медлю.

— Ты собираешься дать мне больше подробностей, или…

— Это личное, Синклер, к чертовым Святым.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд. Мне приходит в голову то, о чем я раньше не задумывалась: а вдруг у Роуза есть любовник или любовница? Может, он тайком уходит по ночам на свидания? От этой мысли у меня скручивает желудок, и я поспешно пытаюсь отвлечься.

— Ты видел это? — спрашиваю я, буквально впихивая книгу в грудь Роузу.

— Пыльный старый ежегодник? Не припомню.

— Не это, — нетерпеливо бросаю я. — Вот это. — Я открываю книгу на странице с принцем Александром и указываю на заметку на полях. — Рядом с твоим отцом.

Роуз забирает книгу и поворачивает её, чтобы рассмотреть получше. Его взгляд прикован к фото, а мой — к нему. Я наблюдаю, как кровь отливает от его лица.

Я не могу сдержать улыбку.

— Fiat tenebrae. Это то, что Эд сказал тебе в столовой вчера утром. Роуз, эта тайная организация, в которой состоишь ты и твои друзья… твой отец тоже был её членом?

Он вздыхает.

— Дерьмо.

Победа.

— Я права, верно?

Он стонет и трет переносицу.

— Слишком рано для допросов, Синклер.

— Коул сказал, что его отец состоял в студенческой организации, которая боролась за мир. — Я знаю, что мой следующий вывод — это прыжок в неизвестность, но у меня есть предчувствие. — Это был ваш клуб? Твой отец боролся за мир до того, как стал Королем?

— Перестань называть это клубом.

— Ага! Значит, он всё-таки существует!

— Ты не могла бы быть хоть капельку менее радостной по этому поводу?

— Ни единого шанса.

— Синклер…

— Неужели ты не видишь? Это связь. Твой отец сделал что-то сомнительное, что-то, что, я уверена, должно было остаться в тайне… — Я нашла правдоподобное объяснение смерти Короля, и я цепляюсь за него всеми силами.

— Синклер.

— Я пока не знаю, как это связано с книгой, которую мне дал профессор Борхес, но все, во что он был вовлечен, могло дать старым дворянам повод для мести, особенно если он шел против своего собств…

Его рука в кожаной перчатке намертво зажимает мне рот — точь-в-точь как в соборе две ночи назад. Он роняет книгу и прижимает меня к стене, блокируя бедром; одной рукой он удерживает мой рот, другой — впивается в мое плечо. Я чувствую каждый жесткий контур его тела, жар, просачивающийся сквозь его одежду. Он приближает лицо к моему, нас разделяет только перчатка между губами. Его глаза вонзаются в меня, как ножи.

— Возможно, ты находишь это забавным, этакая увлекательная загадка для разгадки, — шепчет он. — Но я обещаю тебе: в рисках, на которые идет наша организация, нет ничего приятного. Если дворянство, или королевская стража, или, что еще хуже, моя мать пронюхают о нашем существовании, ты даже не представляешь, с какой силой обрушится небо. Поэтому, хотя я понимаю, что прошу у тебя невозможного, мне придется настоять: Придержи. Свой. Язык.

Я не дышу. Я не моргаю. Я широко распахнутыми глазами смотрю в его серебристые глаза, одновременно плененная и зачарованная. Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя слишком свободно рядом с Роузом, каждый раз, когда начинаю относиться к нему как к обычному парню из Ванденберге, он напоминает мне, что он нечто совершенно иное — Охотник. Убийца и Принц.

Медленно он разжимает хватку и отступает, возвращая мне личное пространство. Его выражение лица холодное и контролируемое — полагаю, он думает, что выиграл какую-то битву. Но я только начала.

Я сверкаю на него глазами.

— Давай проясним одну вещь, — шепчу я. — Если ты хочешь, чтобы я держала язык за зубами, перестань уклоняться от моих вопросов. Ты сам попросил меня о помощи.

— Это не давало тебе лицензии совать свой нос в каждый аспект моей личной жизни.

— Если я посчитаю, что это имеет отношение к тому, что случилось с твоим отцом, я буду это расследовать.

— Это — не имеет.

— Я не согласна. И тебе нужна моя помощь, иначе ты бы точно о ней не просил. Ты не производишь на меня впечатление человека, которому легко просить о помощи, Роуз Рокелар. Так что повторюсь: хватит скрывать вещи и, ради Святых, перестань мне угрожать. — Я делаю глубокий вдох, успокаивая грохочущий пульс. — Если ты думаешь, что можешь следовать этому, то можешь доверить мне хранить любые секреты, которые есть у тебя и твоих друзей.

Он оглядывает меня, раздумывая. Я почти чувствую, что он готов уступить, но затем…

— Нет, — тянет он. — Прости, дорогая. Это запретная тема. — Он разворачивается на каблуках и твердым шагом уходит по коридору.

— Постой — куда ты? — кричу я ему вслед.

— После этого разговора я испытываю острую необходимость в чашке чая. У меня от тебя разболелась голова.

— От меня?!

Я даю ему пять минут в столовой. Пять минут тишины, чтобы он мог выпить свой драгоценный чай. Думаю, я проявляю невероятную щедрость, учитывая, каким законченным ослом он только что был.

А затем я снова возвращаюсь к зацепке с ежегодником. — Тебе нужно рассказать мне об этом…

— Не называй это клубом.

— Об этой твоей организации. Неужели не понимаешь? Это недостающий элемент. Смерть твоего отца, война, перемирие — это обязано быть причиной, по которой его убили.

— Нет.

— Ты не думаешь, что именно поэтому кто-то мог желать его смерти?

— Он был монархом, Синклер. Половина Королевства желала его смерти.

Я вскидываю руки к потолку.

— Ну, если ты не хочешь помогать, то у меня закончились идеи.

— Нам следует вернуться к зеркалу.

— Категорически нет.

Пытаться выудить из него полезные ответы — все равно что вести переговоры с капризным ребенком. На самом деле, он сейчас напоминает мне Ваффлса. Эти двое отлично поладили бы, если бы перестали рычать друг на друга.

— Какими были твои отношения с отцом?

Он колеблется мгновение, взбалтывая чай в чашке. Я думаю, он снова меня отфутболит, но замечаю, как его защита опускается хоть на самую малость.

— Быть сыном короля — странная штука. Когда твой родитель — монарх, вы совсем не похожи на нормальную семью.

Что-то знакомое кольнуло в сердце. Я понимаю, каково это — тосковать по объятиям любящего родителя, каково это — оставить эту надежду.

— Но, несмотря ни на что, мы с отцом… — Я вижу, как он подбирает слова, сдувая воображаемую пылинку с брюк. — У нас была связь. Мы были отдельно от того, что представляли собой моя мать и сестры.

Я вспоминаю те шесть почти идентичных лиц. Шесть пар пронзительных глаз. Шесть жестоких улыбок. В такой семье я могу представить, как Роуз и его отец держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.

— У матери есть привычка обращаться со мной как со своим личным наемником. Но отец… он говорил со мной как с сыном.

— О чем вы говорили?

Роуз пожимает плечами, его взгляд становится отсутствующим.

— Об искусстве. Музыке. Великих литературных произведениях. Он любил оперу — спонсировал оперный театр до прихода Туманов. Полагаю, именно поэтому я решил изучать музыку. Это, и еще потому, что мать считала её смехотворным занятием для принца. — Он озорно улыбается.

— Роуз, — говорю я, не зная, как закончить фразу. Нет правильного способа сформулировать то, о чем я хочу спросить. — Твои родители…

Он прерывает меня предупреждающим взглядом.

Я знаю, что я не первая, кто задается вопросом об отношениях его родителей. Между Королем и Королевой-консортом всегда чувствовался ощутимый холод. И все же… семеро детей, рожденных с разницей всего в несколько лет. И тот подозрительно счастливый портрет в покоях Королевы. Вежливо это спрашивать или нет, но мне нужно понимание его отца, того, что могло быть у него на уме в ночь смерти.

Я прочищаю горло.

— Твой отец… он любил твою мать?

В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:

— Осторожнее, Синклер.

— Мне нужно знать о них больше.

— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.

— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?

Он ощетинивается.

— Я же сказал — я был с ней.

— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?

— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.

— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…

— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.

Я моргаю.

— Это просто кажется невозможным…

— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.

Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?

— Ты… ты наводил обо мне справки?

Его выражение лица высокомерное и холодное.

— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?

— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.

— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?

Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.

— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?

Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.

Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:

— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.

Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.

— Дорогая, я и есть чума.

Я не знаю, куда иду, вылетая из столовой, чувствуя, как тени просачиваются из кончиков моих пальцев. Я прячу руки в рукава свитера, чтобы скрыть их, и опускаю голову. Я почти добираюсь до дверей, когда врезаюсь во что-то твердое.

— Виола, — говорит Коул, хватая меня за плечи, чтобы удержать равновесие. Я делаю глубокие вдохи, не отрывая взгляда от пола, но замираю. Мне хочется ухватиться за него — за кого-то достаточно знакомого и, ради всего святого, достаточно нормального, чтобы снова обрести почву под ногами.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Виола… ты плачешь?

Я прикусываю губу.

— Я в порядке.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он останавливает меня, держа за руку.

— Что случилось?

Он оглядывается, поворачиваясь в ту сторону, откуда я пришла, где Роуз, вероятно, все еще сидит за столом, попивая свой чай, как тот высокомерный осел, каким он является.

— О, — говорит Коул. Его тело напрягается, а затем он отстраняется от меня. — Скажи мне, что он сделал.

— Коул…

— Он причинил тебе боль?

Я почти говорю «нет». Но он причинил мне боль.

Это мелочно. Это неправильно. Но я медлю ровно настолько, чтобы дать Коулу сделать собственные выводы.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Я с этим разберусь.

— Что? Нет, Коул, не надо…

Он пересекает комнату, не обращая внимания на мои протесты. Мой желудок сжимается, когда я следую за ним.

— Что ты ей сделал? — требует Коул, возвышаясь над Роузом, который развалился на стуле. Его ноги по-прежнему лениво скрещены, и он даже не поднимает глаз на Коула.

— Ваше Королевское Высочество, — поправляет его Роуз.

— Прошу прощения?

— Что ты ей сделал, Ваше Королевское Высочество?

Я никогда не видела такого выражения, как то, что сейчас промелькнуло на лице Коула. Кажется, он готов пронзить Роуза насквозь.

— Мне плевать, кто ты. Ты не можешь ходить и мучить всех в этой школе. Оставь её в покое, — говорит Коул.

Роуз поднимает на него взгляд, изучает его холодно, а затем, смертельно медленно, поднимается на ноги.

— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним, Белкамп. Ты не указываешь мне, что делать, по нескольким причинам. Во-первых, потому что я твой Принц, нравится тебе это или нет…

Коул открывает рот, но Роуз поднимает руку, погрозив ему пальцем в перчатке.

— Ай-ай. Помни, с кем разговариваешь.

Коул сжимает кулаки по бокам, но молчит.

— Во-вторых, потому что я забочусь о благе Виолы, и она — моя невеста, а не твоя.

Зачем нужно было проводить это разграничение? Лицо Коула краснеет, а гнев между ними начинает буквально искрить.

— И в-третьих, потому что, если ты попробуешь, я уничтожу тебя. — Он говорит это просто, безжалостно, не столько как угрозу, сколько как факт.

Я кладу руку на руку Коула.

— Просто уходи. Пожалуйста.

Но Коул не двигается. Он сверлит Принца взглядом, в котором читается чистая злоба.

— Ты жалкий. Без своих денег и титула кто ты такой?

Роуз улыбается, и это зрелище настолько пугающее, что по моей спине пробегает холодок.

— Кое-что гораздо худшее.

Я встаю между ними, лицом к Коулу, а спиной — к груди Роуза.

— Уходи, Коул, — требую я.

Он выглядит озадаченным и подавленным.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он подчиняется, разворачивается на каблуках и уходит, все еще сжимая кулаки, оставляя меня наедине с Роузом. Я никогда не была в такой ярости на Роуза, даже несмотря на то, что его аромат наполняет мои легкие — зима, специи и отравленные яблоки. У меня кружится голова, и я едва могу игнорировать ощущение его присутствия, тепло его груди сквозь рубашку.

Я отталкиваю его.

— Перестань угрожать людям.

Он выглядит невозмутимым.

— Я буду угрожать людям тогда, когда это будет нужно.

— Коул тебе ничего не сделал.

— Разве? Судя по всему, он пытался вклиниться между мной и моей невестой.

— Я тебе не «что-то». — Мой голос звучит громче, чем я планировала, но я не могу постичь всю наглость этого самовлюбленного, высокомерного человека. — Я тебе не принадлежу. Я принадлежу сама себе. А ты вел себя как осел.

Он поправляет перчатки точными, выверенными движениями, не глядя мне в глаза.

— Тебе нужно извиниться перед ним.

— Единственное, что Белкамп заслуживает от меня услышать, — это вежливое предложение пойти к черту.

Мое горло горит от ярости. Я сдерживаю свои тени.

— Коул — мой друг, а ты портишь всё.

— Он манипулирует тобой, — выплевывает Роуз.

У меня открывается рот.

— Манипулирует мной?

Из горла Роуза вырывается раздраженный рык, он приглаживает волосы, отворачиваясь.

— Синклер, послушай… — Он хмурится, переминаясь с ноги на ногу, явно чем-то взволнован. — Тебе нужно остерегаться Белкампа.

Я смеюсь.

— И это говоришь ты? Коул — самый безобидный человек, которого я знаю.

— Он оппортунист. Он амбициозен, и ему плевать, кого он растопчет на пути к успеху.

— О чем ты вообще говоришь?

Роуз делает шаг ближе, теперь глядя мне прямо в глаза.

— Он проводит с тобой время, потому что ты умная и талантливая. Это выставляет его в хорошем свете. Но он не так сообразителен, как ты — сомневаюсь, что он сдал бы и половину своих предметов без твоей помощи.

Я моргаю.

— Ты хочешь сказать, что он дружит со мной, только чтобы мы учились вместе?

Он одаривает меня многозначительным взглядом.

— Такие люди, как он, выбрасывают людей, как только те перестают приносить пользу. Он знает, что он тебе нравится, Синклер. Он использует это в своих интересах.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Это абсурд.

Он вздыхает.

— Когда мы только начали учиться в Ванденберге, он присосался ко мне, как клещ. Он отчаянно хотел стать моим другом. Но я за версту чую карьеристов. В конце концов, он сдался, поняв, что меня не завоевать, и переключился. На тебя. Он чует в тебе успех. Злись на меня сколько хочешь, но тебе нужно порвать с Белкампом.

Мои руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек, словно я удерживаю свои тени на поводке. Он ошибается. Он ошибается. Я знаю Коула. Он хороший человек. Он бы никогда… он ведь защитил меня от Роуза, разве нет?

Он защитил… как только Роуз забрал меня от него. Гадкое, темное чувство заполняет меня изнутри.

— Я не хочу говорить об этом сейчас, — говорю я. — Давай просто переживем это.

Роуз считает, что нам стоит взглянуть на то место, где нашли Короля, но я не хочу — я хочу найти профессора Борхес. Вчера я ее вообще не видела в школе, и это не на шутку начинает меня тревожить. Но после не самой короткой перепалки Роуз наотрез отказывается делать что-либо, кроме как вернуться к месту гибели Короля. Я устала с ним спорить, поэтому мы отправляемся на место преступления.

Роуз ведет меня по коридорам, огибающим один из роскошных бальных залов замка, где проходил маскарад в канун Дня всех святых, и меня захлестывают воспоминания той ночи. Сериз, пьяная в стельку. Я, думающая только о том, как вернуться в общежитие, где можно свернуться калачиком со святым Ваффлсом и книгой, которую хотелось дочитать. Музыка и безумие.

Эти залы были миром красоты и гротеска, всё вокруг темное и полумрачное, все лица гуляющих скрыты за жуткими, ухмыляющимися масками зверей и демонов, украшенными золотом и драгоценными камнями.

Но Роуз ведет меня в отдаленный коридор, куда гости праздника точно бы не забрели.

— Именно здесь я его нашел, — мрачно говорит он. — Осевшим на пол. Его кожа была уже холодной, как лед. Ни единого следа на нем, кроме тех рун.

Я оглядываюсь. По всем признакам это обычный коридор. В этой части замка их десятки. Ковер потертый, а краска на лепнине потускнела от нехватки ухода. Стены украшены картинами — портретами королей, дворян и батальными сценами. Единственное, что в этом коридоре кажется странным, — он немного темнее других. Здесь нет окон, и никто не удосужился зажечь газовые фонари.

— Разве в этом коридоре не живут дворяне? — спрашиваю я. — Почему он пуст?

— Это были личные покои моего отца. Он настаивал, чтобы здесь было темно, и никогда не позволял никому приходить сюда, даже слугам.

Я морщусь и делаю несколько шагов в темноту, сканируя пространство.

— Я ничего не виж…

У меня перехватывает дыхание. Сердце останавливается.

Там, на ковре, едва заметное среди теней, темное влажное пятно.

— Синклер? — спрашивает Роуз, наблюдая за мной.

Я делаю шаг назад, колени подкашиваются.

— Синклер? — настаивает Роуз.

Лужа темная, цвета вина. Я отступаю еще на шаг, и тут до меня доносится запах — безошибочный, металлический запах крови. Воздух вокруг пятна мерцает — серебро и синева сливаются, образуя призрачную фигуру. Серый мальчик-призрак сидит посреди кровавого пятна, его лицо и руки покрыты кровью, сочащейся из пор, вытекающей из каждой щели, стекающей густыми струйками по его маленьким ручкам и ножкам, пропитывающей одежду.

А потом мальчик говорит. Его голос маленький, слабый, искаженный от попыток говорить сквозь кровь, заливающую губы и нос.

Языки теней вырываются из моих пальцев, обвивая ладони.

Спокойствие.

Контроль.

Мальчик-призрак открывает рот и шипит:

— Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни.

Я задыхаюсь. Призрак никогда раньше не говорил.

Мальчик встает, скользя ближе, в то время как кровь струится по его одежде, по его невинному лицу.

Мои тени оборачиваются вокруг рук, как броня.

Нет, нет, нет.

Я спокойна. Я контролирую ситуацию.

Где-то вдалеке я слышу голос Роуза, но что-то удерживает его на расстоянии. Я крепко зажмуриваюсь. Рука, холодная, как зимний лед, касается моей груди, пронзая кожу, скользя мимо ребер, сжимая сердце.

И последние отголоски, которые я слышу, — это имя, теперь уже моим собственным голосом, в моей собственной голове.

Кровавая Анни.

Кровавая Анни.

Кровавая Анни.