ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я выхожу из аудитории, плотно обхватив себя руками, и даже не смотрю на Ваффлса, который семенит рядом и трется о мою голень.

Казнены за государственную измену. Эти слова эхом отдаются в голове с каждым моим шагом.

Неудивительно, что Королева хочет моей смерти.

— Ты в порядке, Виола? — спрашивает Коул, осторожно положив руку мне на плечо.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, и он быстро отдергивает руку.

— Эй, — говорит он тихо, с беспокойством на лице, и снова осторожно опускает ладонь мне на плечо. — Что не так? Ты задавала те вопросы на уроке, а теперь словно находишься за много световых лет отсюда.

Я делаю глубокий вдох, возвращаясь в реальность. Остальные студенты обтекают нас, как река огибает камень. Ваффлс защищающе садится между моих ног, словно чувствуя мое беспокойство.

Я качаю головой.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться. Просто скажи, что происходит.

Я поднимаю на него взгляд; привычное сердцебиение напоминает мне, как приятно быть так близко к нему. Его большой палец выводит маленькие круги на моем плече, и все во мне хочет растаять в его объятиях.

Но тут мой предательский мозг вспоминает те слова, что он сказал мне меньше часа назад. «Конечно. Если он делает тебя счастливой». Дружелюбные слова. Безразличные слова.

Я заставляю себя сделать шаг назад и улыбаюсь. — Все хорошо, Коул. Обещаю. Просто плохо спала прошлой ночью.

Коул хмурится, но принимает этот ответ с коротким кивком.

Я не даю ему возможности расспрашивать дальше.

— У нас ведь позже собрание префектов, помнишь? Увидимся там. — Я разворачиваюсь.

— Виола, подожди…

Я резко останавливаюсь, заметив Роуза, прислонившегося к стене в коридоре. Его поза расслаблена, но взгляд хищника намертво прикован ко мне.

— Увидимся позже, — бормочу я Коулу и поспешно направляюсь к Роузу.

Он лишь приподнимает бровь и протягивает мне руку. Ему определенно стоит потренироваться в роли любящего жениха, пока люди не начали что-то подозревать.

— Что с твоим лицом? — спрашивает он, когда мы идем по коридору, держась за руки.

Я стискиваю зубы, сдерживая желание закатить глаза.

— С моим лицом все в порядке.

— Нет, не в порядке, — тянет он. — Выглядишь так, будто увидела призрака.

Я видела, но это сейчас не имеет значения. Очевидно, я не собираюсь рассказывать ему о своем разговоре с Коулом или о ссоре с Сериз. Мне нужно посвятить его в то, что сказал сэр Патрик, но позже.

— Я хочу в библиотеку, — говорю я.

Он хмыкает.

— Какая неожиданность.

Я бросаю на него яростный взгляд.

— Я хочу изучить местную историю. Думаю, это может быть связано со смертью твоего отца.

Он вздыхает и говорит:

— Ну что ж, — тоном, словно оказывает мне услугу, а не наоборот.

Спустя час, проведенный за штудированием текста за текстом о войне с Кастеллем, я почти вырываю волосы у себя на голове, грызу кончик перьевой ручки в поисках хоть чего-нибудь о роли мейг в той битве. Я нахожу гору графических подробностей о последних днях войны, но о магии нет ни единого упоминания.

Я вспоминаю слова сэра Патрика, сказанные сегодня утром — о магии не говорят. Нелепость. Как страх перед обсуждением чего-либо может защитить нас от этого? Как невежество может привести к ответам?

Я не должна этим заниматься. У нас всего несколько дней, и кажется эгоистичным цепляться за эту надежду — что, возможно, только возможно, я не такая порочная тварь, какой меня бы сочли все, если бы узнали о моих тенях. Да, сэр Патрик считает, что вся магия прогнила, но в его пересказе событий войны я услышала, что те мейги сделали выбор. Может быть, у меня тоже есть выбор.

К тому же это исследование имеет прямое отношение к смерти отца Роуза.

На руке Короля была татуировка, которую не узнал его собственный сын — те же руны, что окружают герб на книге: лев и дракон, Арагоа и Кастелль, переплетенные вместе, словно вовлеченные в вечную борьбу. Если у Короля есть ответы, может быть, война — это ключ.

Я бросаю взгляд на Роуза.

Он сидит напротив меня, пока я читаю, вызывающе закинув ноги на стол, и держит в руках книгу. Я кошусь на обложку — сборник поэзии, надо же.

— Ты собираешься помогать? — спрашиваю я.

Он не поднимает глаз.

— Я думал, это твоя область специализации, — говорит он.

— Что, чтение?

— Исследования.

Я с грохотом захлопываю книгу, звук эхом разносится по священным залам. Несколько случайных студентов поднимают головы, а библиотекарша шикает на меня с кислым выражением лица.

— Мы здесь пытаемся раскрыть смерть твоего отца, так что, если не возражаешь, приложи хоть каплю усилий.

Он наконец смотрит на меня поверх своей книги.

— Дорогая, — мурлычет он с ленивой улыбкой. Я сужаю глаза при этом фальшивом прозвище — очевидно, что он хочет меня вывести из себя. — С чего ты взяла, что я не прикладываю?

— Каким образом сборник стихов может быть полезен?

— А книги, которые читаешь ты? Нашла ли ты их полезными?

Я скриплю зубами, сверля его взглядом.

Он оглядывает мои стопки книг.

— Королева наверняка изъяла всю информацию о магии из публичных архивов.

Я стону и массирую виски.

— Мне нужна чашка чая. Давай сделаем перерыв на обед. — Я встаю и направляюсь вернуть книги на полку. Роуз пожимает плечами и следует за мной.

Я замечаю, что Ваффлс загнал в угол любимицу библиотеки, кошку, на верхушке книжного стеллажа. Бедное создание решило, что сможет спастись от него, забравшись повыше — пусть от его маленьких крылышек мало толку, но взобраться по стене они точно помогают.

— Ваффлс, — шепотом зову я. — Вниз. Пора идти.

Он смотрит на меня, затем снова на кошку, которая распушила шерсть и шипит. Он выпускает в её сторону еще одно боевое рычание, прежде чем вспорхнуть вниз к нам, по пути сбивая прическу Роуза кончиком крыла.

Роуз чертыхается и бормочет:

— Мерзкая тварь, — поправляя волосы, а я притворяюсь, что кашляю, чтобы скрыть смех.

Когда мы проходим под стрельчатой аркой библиотеки, я замечаю, что Роуз все еще держит сборник стихов в своей руке в перчатке. Я открываю рот, чтобы спросить об этом…

— Да, чуть не забыл, — говорит он, его голос звучит скучающе и аристократично. — Мы должны быть на ужине.

— Ужине? Где?

— С моей семьей, конечно.

Я замираю как вкопанная посреди коридора. Он поворачивается и приподнимает бровь.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорю я.

Он смотрит на меня с озадаченным видом.

— А чего ты ожидала, когда соглашалась стать моей невестой?

«Не этого», — хочется мне закричать.

— Твоя мать послала за мной убийцу!

— И я тебя заверил, что у этого убийцы нет ни малейшего намерения вредить тебе, — говорит он с улыбкой, которая до раздражения очаровательна. — Если мы хотим убедить мою мать, что наши ухаживания реальны, мы должны показать это.

Я чувствую, как кровь отхлынула от лица.

— Ты хочешь сказать, что мы должны играть… влюбленных… перед всей твоей семьей?

— Разумеется.

Мое сердце делает кульбит.

— Я не могу, — говорю я, и чувствую, как тени кусают мои кончики пальцев.

Он смотрит на меня странно, словно с чем-то борется.

— Виола Синклер, восходящая звезда дома Берлез? Неужели она боится кучки заносчивых королевских особ?

— Но…

Я не хочу говорить того, о чем думаю, потому что это лишь даст Роузу повод насмехаться надо мной. Они раскусят меня в два счета — не только поймут, что я мейга, но и увидят нежеланного ребенка, который боится собственных теней.

Я погружена в свои мысли, когда чувствую руку на плече. Я машинально вздрагиваю от прикосновения, и Роуз отдергивает руку, будто его ужалили.

— Прости, — бормочет он. Кажется, это первый раз, когда я слышу, чтобы он за что-то извинялся.

Пытался ли он… утешить меня?

Я моргаю, и его отстраненное выражение лица возвращается.

— Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы понравиться моей семье. Они поставили себе за правило не любить никого — особенно простолюдинов. У тебя изначально не было шансов.

— Какое утешение, — рычу я.

Он пожимает плечами.

— Радуйся тому, что есть, Синклер. Нам нужно лишь убедить их, что ты любишь меня, а не их.

Я фыркаю. Легче сказать, чем сделать.

Он делает свое самое раздраженное лицо.

— Это самый верный способ гарантировать твое выживание. Мы убедим мою мать, что мы гротескно влюблены друг в друга уже несколько месяцев и что я заявил о своем намерении жениться на тебе в отчаянной надежде, что она удалит татуировку с шипами с моей руки.

Я бросаю взгляд на его предплечье, где роза со острыми колючками скрыта рукавом.

— И это сработает? Убедит ее удалить ее?

Его лицо становится холодным, что-то темное и мучительное промелькивает в его глазах.

— Не ради меня. Она сама перерезала бы тебе горло, если бы знала, что это причинит мне боль. Но если мои сестры, Двор и всё Королевство ожидают королевской свадьбы, она не рискнет допустить твое внезапное исчезновение. Смерть того, кто близок к семье… — Он пожимает плечами. — Это выставит ее слабой. Словно она не способна защитить тех, кто ей ближе всего.

Я делаю глубокий вдох.

— Ладно. Значит, я буду просто притворяться… — я поднимаю взгляд, встречаясь с его ртутными глазами, которые каждый раз пронзают меня, словно нож, и все же я всякий раз оказываюсь ими застигнута врасплох, — …притворяться, что я…

— Влюблена в меня, — заканчивает Роуз, наклонив голову. — Не делай вид, будто это тяжелый груз на твоей хорошенькой шейке, Синклер. Я не кусаюсь.

Я давлюсь воздухом, но он почти не замечает этого. Он разворачивается на каблуках и говорит:

— Пойдем на обед. Поторапливайся. Я умираю от голода.

Время обеда уже почти вышло, но в обеденном зале все еще осталось несколько студентов. Когда мы входим, головы поворачиваются в нашу сторону, и повсюду пары глаз скользят вниз, на кольцо Рокеларов у меня на пальце. К этому моменту слухи, должно быть, уже разлетелись — во всей Академии Ванденберге я известна как невеста принца. Могу только представить, что они думают обо мне — простолюдинке, которая захомутала принца.

Несмотря на то, что студенты в Ванденберге приезжают как из пещер, так и из главного замка, где знатные семьи живут в относительном комфорте по сравнению с нищетой низшего класса, эти две группы почти не общаются. Школа пыталась это изменить, надеясь, что товарищество, вдохновленное преданностью факультетам, преодолеет эти границы, но, честно говоря, эти попытки вызывают лишь смех. Дворяне пируют мясом и вином, в то время как обитатели пещер набивают животы своих детей теплым бульоном, чтобы они не умерли с голоду. Это отвратительно, и принуждение нас носить одинаковые галстуки не сделает нас равными.

Стол, полный второкурсников из пещер, внезапно замолкает. Когда мы проходим мимо, я слышу, как один из них шипит: «Роке-шлюха».

У меня перехватывает дыхание, но я вынуждена сохранять невозмутимое выражение лица. Предательница — вот как они видят меня теперь. Я предаю их семьи, живущие в нищете, если выхожу замуж за члена семьи, стоящей у истоков их угнетения.

Я готовлюсь к худшему, ожидая, что Роуз сделает что-то радикальное и жестокое, по крайней мере пригрозит тому, кто это сказал. Но вместо этого он замедляет шаг, пока не оказывается прямо рядом со мной, и обнимает меня за плечи. Проходя мимо того стола, он смотрит на них сверху вниз, прижимая меня к себе. Тепло его тела рядом с моим замедляет мое бешено колотящееся сердце, и внезапно я уже не чувствую себя такой одинокой, как мгновение назад.

Он притягивает меня ближе, зарывается лицом в мои волосы, словно целуя в макушку, но вместо этого шепчет:

— Не слушай их, Синклер. Голову выше. Смотри прямо.

Интересно, приходилось ли ему говорить себе то же самое раньше?

Пока мы направляемся к столу на другом конце зала, я пытаюсь игнорировать то, как лежит его рука на моем плече — небрежно и самоуверенно, словно он невероятно доволен тем, что тычет своей новой невестой в лицо каждому, кого видит. Я также игнорирую ощущение того, что я прижата к его боку, его плечо нависает над моим, а рука в перчатке зависла чуть выше моей груди.

Сцена, которая мелькнула в моем воображении ранее, возвращается — темный угол библиотеки, губы и руки повсюду. Только в этот раз его руки не на моих боках, а под моей рубашкой. Прохладная кожа перчаток скользит по моей горячей коже, дразня меня до тех пор, пока я не начинаю задыхаться и умолять.

Я делаю глубокий вдох, чтобы выкинуть этот образ из головы.

Сериз вечно пытается убедить меня стать свободнее в отношениях. Если честно, я хотела бы уметь это, но когда я думаю о том, чтобы впервые заняться этим с тем, к кому я не испытываю глубоких чувств, я знаю — я не смогу. Я не осуждаю Сериз — она, кажется, счастлива с каждым своим мимолетным увлечением. Но я не думаю, что способна на такую легкомысленность. Это просто не я.

И это не говоря уже о моих тенях. Я понятия не имею, что бы они натворили в такой ситуации.

«Но Роуз уже знает о твоих тенях», — шепчет в моей голове предательский голос. «Ты знаешь, что он тебя не предаст».

Нет. Я не могу позволить себе так думать. Роуз ужасен, опасен и…

Я слышу, как чьи-то губы шепчут мое имя.

— Виола Синклер, из всех людей? — шепчет неподалеку девушка своей подруге.

Я на мгновение ловлю её взгляд, а затем резко отворачиваюсь, заставляя красноту на щеках улечься. Мне хочется развернуться и выбежать из зала. К черту обед. Я лучше буду голодать, чем стану пищей для сплетен.

— Можешь постараться выглядеть так, будто тебя от меня не воротит? — бормочет Роуз мне на ухо, когда мы наконец садимся.

— Прости, — бормочу я, пытаясь придать лицу более приятное выражение. Группа девушек за соседним столом смеется.

Я улыбаюсь самой себе, делая вид, что ничего не замечаю.

— Не так, — цедит он сквозь зубы. — У тебя улыбка, как у сумасшедшей.

— Ну, для тебя это может стать шоком, Ваше Высочество, но я никогда раньше не была помолвлена с принцем. Я не знаю, как это делается.

Он вздыхает, и его голос смягчается.

— Просто расслабься. — Его пальцы скользят по моей спине, обжигая кожу, несмотря на кожаные перчатки и мой свитер. Его рука ложится на талию и притягивает меня ближе, так что наши бедра соприкасаются.

О, Святые.

Я не могу думать. Не могу дышать.

Я так отчетливо чувствую давление его руки на талии — длину пальцев, изящные кости под кожей.

— Возможно, если бы ты перестал так много ко мне прикасаться, я могла бы вести себя естественнее.

Он хмурится.

— Именно прикосновения делают всё естественным, Синклер. Ты хоть раз видела двух влюбленных, или этого не было ни в одной из твоих книг?

Я сглатываю колкий ответ. Мое лицо снова вспыхивает — отчасти потому, что это болезненное напоминание о том, насколько безрадостной была моя жизнь. Я не выросла, наблюдая, как мои родители проявляют нежность друг к другу. Но, полагаю, принц тоже. И все же каким-то образом он развил в себе светские манеры, а я — нет.

— Давай просто покончим с этим, — бормочу я, осознанно пододвигаясь ближе. Он напрягается, словно я его удивила, и я не могу сдержать ухмылки, когда лезу в свою сумку. Я достаю книгу, которую дала мне профессор Борхес, и рассматриваю ее на коленях, проводя пальцами по гивернийским рунам — символам, которые знакомы, но все еще остаются для меня загадкой. И вот они, окружающие символ Кастелля. Я тянулась к этой книге в самые неподходящие моменты, перебирая пальцами обложку, пока мы ходили по коридорам, словно я не могла удержаться от желания коснуться ее. Роуз отчаянно ищет виновника смерти отца. Я бы предпочла оставить эти секреты стенам замка, но я хочу знать, почему профессор отдала ее мне.

Я бросаю взгляд на дверь и вижу Сериз — она входит, засунув руки в карманы. Она даже не смотрит в мою сторону, направляясь к друзьям с факультета Марке-Блан. Перед тем как сесть, она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. А затем ее глаза переводятся на Роуза. Она колеблется лишь секунду, прежде чем изменить направление и подойти к нашему столу.

— О, Святые, — выдыхаю я.

— Что такое? — спрашивает Роуз.

Я быстро поворачиваюсь к нему.

— Сериз — моя лучшая подруга. Она думала, что я ненавижу тебя, а теперь считает, что я лгала ей месяцами. Она в ярости, но она для меня как родная, так что не сделай все только хуже. Умоляю тебя…

Он поднимает бровь.

— Умоляешь меня, значит?

— Роуз…

— Привет, — говорит Сериз ледяным тоном, но смотрит она не на меня. Она смотрит на Роуза.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, слишком фальшиво.

— Здравствуй, — отвечает Роуз холодным тоном.

Она сжимает челюсти. Проходит доля секунды, прежде чем она принимает решение. Затем она бросает свою сумку рядом с нашим столом и садится. Ее язык тела далек от дружелюбия и непринужденности, когда она берет булочку из корзинки в центре стола и агрессивно протыкает ее ножом, разрезая пополам так, словно это горло Роуза или мое.

— Знаешь, — говорит она, макая нож в свекольный джем и размазывая его, как кровь, по внутренности булочки, — у меня было время поразмыслить над этим, — она указывает ножом на нас с Роузом, — и я решила, что это логично. Думаю, вы подходите друг другу. — Ее слова жалят, с них буквально капает сарказм. — Оба упрямые, оба со своим мнением. Отличные лжецы, мастера скрывать секреты. У вас много общего.

Я не могу этого вынести.

— Сериз, мне так, так жаль. Я хотела рассказать тебе. Правда, хотела. — Я не лгала тебе. Ни разу.

— Боюсь, это моя вина. Сериз, верно? — Роуз перебивает нас. Его рука ложится мне на спину, а на губах играет улыбка. — Виола хотела рассказать тебе о наших отношениях, но я настоял, чтобы мы хранили всё в секрете. Это было до крайности эгоистично с моей стороны, и я приношу свои извинения.

Он улыбается, и клянусь, мое сердце на мгновение пропускает удар. Для лица, на котором почти всегда застыла гримаса недовольства, его улыбка просто сногсшибательна. Потрясающе, на самом деле. Он мог бы разрушать королевства одной этой улыбкой — не говоря уже о влюбленных.

Очаровательный. Это единственное слово, подходящее для такой версии Роуза. Совершенно, опустошительно очаровательный.

Сериз сужает глаза — ее не так-то просто заманить в сети красивой улыбкой. Она смотрит на меня, словно ожидая ответа. Я виновато ухмыляюсь ей и пожимаю плечами.

— Понимаю, — говорит она.

Рука Роуза чуть крепче надавливает мне на спину.

— Дорогая, позволь мне принести тебе чашку чая?

«Дорогая». Опять это слово.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь ему.

— Это было бы великолепно. Спасибо.

Он на мгновение задерживает взгляд на моем лице. Его челюсть сжимается. А затем он встает и элегантной походкой направляется к чайной станции. Я провожаю его взглядом, а затем поворачиваюсь к Сериз.

— Сериз… — Мне хочется произнести подготовленную речь, какой-то логически выверенный трактат о том, почему я заслуживаю её прощения и дружбы. Но у меня нет ничего. Поэтому я просто смотрю на неё, безмолвно моля о милосердии.

Она хмурится, откусывает кусочек булочки и пожимает плечами.

— Я не совсем шутила, когда сказала, что это имеет смысл, — осторожно говорит она. — Ты годами затевала ссоры с Роузом.

Я поднимаю брови.

— И… как это объясняет ситуацию?

— Вся эта ярость — это своего рода страсть. Она должна куда-то выходить. Рано или поздно ты должна была либо поцеловать его, либо прибить. — Я смотрю на неё, разинув рот, не зная, как на это ответить. — Но ты все равно не должна была лгать мне про Коула.

Я покусываю губу. Это самая ужасная из моих лож — как мне объяснить, почему той ночью несколько недель назад я сорвалась и призналась ей в чувствах к Коулу? Она всегда была со мной откровенна насчет всех своих симпатий, и я берегла это доверие, как святыню.

Теперь она думает, что я плюнула в это доверие.

— Я нервничала, — лгу я, ненавидя каждое слово. — Я выдумала все это, чтобы сбить тебя со следа. Я так боялась, что ты раскусишь меня, и если бы ты узнала… я просто не могла позволить никому узнать. Еще не время.

— Почему? Боялась, что мы все подумаем, будто ты заигрываешь с королевской семьей? — Её глаза темнеют. — Ты знаешь, как тебя называют в коридорах, Виола?

— Я слышала, как меня называют, — говорю я, и комок встает у меня в горле. — Но я никогда не думала, что ты можешь так обо мне подумать. — Тени настойчиво скребутся под ногтями. Сколько раз сегодня они молили о свободе? Это, должно быть, новый рекорд.

Ее следующие слова звучат злобно, каждое пропитано ядом и горечью тысячи несправедливостей:

— Дворяне последние восемнадцать лет жирели и блаженствовали, пока мы остальные чахли в пещерах. И та… та семья — его семья — худшие из них. Они свиньи, ты же знаешь.

— Я знаю, кто они, — шепчу я. — Но я все та же, кем была всегда, Сериз.

— Та, кого я знаю, моя лучшая подруга, не вышла бы замуж за такую семью. Не тогда, когда она знает, что я потеряла своего… — её голос срывается, и к моему ужасу злые слезы начинают катиться по щекам Сериз, и она отворачивается. — Я потеряла своего папу из-за тех дурацких норм выдачи лекарств, которые ввели Рокелары, чтобы они сами и им подобные могли жить в комфорте, пока остальные страдают.

Кровь отливает от моего лица.

— Я…

— Нет, — говорит она. — Ты ничего не можешь сказать, чтобы исправить это. Если ты станешь Рокелар, мы с тобой больше не друзья. — Она шмыгает носом и встает. Бросив на меня последний яростный взгляд, она говорит: — И если на этой твоей блестящей голове когда-нибудь окажется корона, не жди, что я перед ней склонюсь. — И она уходит.

Внутри у меня все обрывается. Я чувствую себя пустой, потерявшей опору.

Я на мгновение погружаюсь в безрадостные мысли. Затем появляется Коул, бросая сумку на стол, как мешок с камнями, и плюхается на стул рядом со мной — на место Роуза.

— День добрый, — говорит он. — Ви, я хотел узнать, остались ли у тебя конспекты по риторике с прошлого семестра… Святые, что случилось?

Я моргаю и отвожу взгляд. Уже второй раз за день Коул застает меня на грани срыва.

— Я в порядке. Прости, — говорю я, смахивая жжение в глазах. С глубоким вздохом я чувствую, как тени в моих венах отступают, успокаиваясь, и бушующее море внутри меня наконец затихает.

Но брови Коула все еще сдвинуты в беспокойстве. Он тянется и берет меня за руку, лежащую у меня на коленях.

— Это совсем на тебя не похоже, — говорит он. — Слушай, если Роуз плохо с тобой обращается…

Мое сердце сжимается.

— Нет, это правда…

— Что это? — Коул указывает на книгу, которая лежит у меня на коленях под нашими сцепленными руками.

— О, это… просто книга, которую дала мне профессор Борхес, — говорю я, решив выдать хотя бы часть правды.

— Виола, — говорит Коул, глядя на меня с серьезным выражением лица, — это дракон Кастелля? Ты же знаешь, что всё, на чем есть этот символ, вне закона. О чем только думала профессор Борхес, давая такое студенту?

— Это чисто академический интерес, — заверяю я его, защитно закрывая печать. — Она думает, что это может быть связано с «Книгой случайностей». Смотри, гивернийские руны. — Я показываю ему обложку книги.

Он хмурится.

— Что ж, признаю, это странно. Дракон Кастелля со львом Арагоа? И что эти руны делают на книге с кастелльским драконом? Руны вышли из употребления за столетия до того, как появился Кастелль.

— Между ними есть какая-то неизвестная связь, — говорю я, чувствуя, как привычный трепет от открытия учащает мой пульс. Возможно, еще и потому, что наши руки всё еще сцеплены у меня на коленях. — Эта книга — доказательство. Мне нужно только найти его.

Коул кивает.

— Знаешь, война — это захватывающая тема, но те, кто воевал, никогда не хотят о ней говорить. Мой отец был инженером в здешнем гарнизоне, и он рассказывал мне несколько историй, но очень мало.

— О? И какие истории?

— Ну, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Например, он рассказывал мне, что до того, как пришел Туман, они думали, что война почти закончилась. Они были так полны надежд, что он даже написал маме, что скоро вернется домой. Было перемирие, и казалось, что скоро подпишут договор, но это длилось недолго.

— Почему?

Раздается покашливание.

Коул отпускает мою руку, словно она его обожгла, и мы оба поворачиваемся. Роуз стоит с чашкой чая в руках, глядя сверху вниз на Коула, и то, как он на него смотрит… Объективно, на его лице нет никакого выражения. Каждая мышца абсолютно расслаблена. Но в глубине его глаз скрыто нечто смертоносное, отчего я бесконечно рада, что этот взгляд направлен не на меня.

Маска безразличия на лице Роуза на мгновение дрожит. Он улыбается подчеркнуто любезно.

— Прошу прощения, — его тон буквально сочится снисходительностью, — но, кажется, ты сидишь на моем месте.

— Роуз, — говорю я. — Не надо…

Коул выглядит ошарашенным.

— Это всего лишь стул.

— Это мое место, — цедит Роуз. — Вставай, Белкомп. — Его голос звучит громче, чем нужно, и несколько студентов за соседними столами оборачиваются, чтобы посмотреть.

Коул на этот раз не медлит.

Он закидывает сумку на плечо и встает, бросив на меня последний взгляд.

— Увидимся позже, Виола. — Он спешно покидает обеденный зал, по-видимому, предпочитая вообще остаться голодным, чем терпеть то, что еще может выкинуть Роуз.

Я стону и закрываю лицо руками.

Роуз ведет себя так, будто ничего не произошло, садясь на место Коула с видом, который можно назвать веселым — ну, по крайней мере, веселым по меркам Роуза. Он ставит передо мной чашку чая и достает из своей сумки яблоко. Я ожидаю, что он вопьется зубами в плод прямо передо мной, как обычно, выставляя напоказ свой статус.

Но затем, к моему полному шоку, он протягивает яблоко мне. Я смотрю на кроваво-красный фрукт в его руке, затянутой в перчатку. Я в жизни не пробовала яблок, и он наверняка знает об этом, наверняка осознает значимость своего жеста.

И тут я понимаю — конечно, знает. Это его ответ на то, что только что произошло с Коулом, когда Роуз застал свою невесту держащейся за руки с другим на глазах у всех. Это заявление для всех присутствующих… и, возможно, напоминание мне. Этот момент кажется куда более значимым, чем тот, когда он надел на меня свое кольцо.

Я поднимаю взгляд на его глаза, он приподнимает бровь. Я забираю фрукт из его рук, чувствуя пальцами твердую кожицу, подношу к губам и кусаю.

О, Святые.

Мои глаза невольно закрываются, и я с трудом подавляю стон. Когда я открываю глаза, Роуз застыл, глядя на меня.

— Что?

Он сжимает губы и поднимает руку. Теперь моя очередь замереть: его большой палец в перчатке стирает крошку яблочной мякоти с уголка моего рта… а затем он подносит палец к собственным губам и слизывает остатки со своей перчатки.

— Никаких отходов, — бормочет он.

Думаю, мое лицо сейчас пылает как в огне.

Он забирает у меня это чертово яблоко и откусывает прямо там, где остался мой след от зубов, а сок стекает по его губам.

Я сгорю со стыда прежде, чем это закончится.