ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Нас окружают другие студенты, направляющиеся в лекционный зал на историю раннего Нового времени, когда Роуз внезапно останавливается и смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах застывает иней

— Я вернусь к концу твоей лекции. Никуда не уходи без меня.

— Да, Ваше Высочество, — отвечаю я с колкостью в голосе и насмешливой улыбкой.

Он бросает взгляд на других студентов, большинство из которых откровенно пялятся на нас. На наши сцепленные руки. На мою руку с вызывающе огромным кольцом для помолвки.

Роуз переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает жесткий, яростный огонек. У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, откуда мне это известно, но воздух вокруг нас изменился, и я уверена… он сейчас меня поцелует.

Это для публики. Это не должно ничего значить. Потому что он ужасен, и красивое лицо этого не меняет. И все же мое сердце бешено колотится о ребра, а глаза сами собой опускаются к идеальному изгибу его губ — губ, которые я так привыкла видеть скривленными в насмешке. Но сейчас они не насмешливы. Они расслаблены, приоткрыты и…

Я не помню, как решила провести языком по нижней губе, но когда я это делаю, его глаза безошибочно улавливают движение. Узел его галстука дергается, когда он сглатывает. Что-то обрывается у меня в груди, и внезапно я хочу, чтобы он поцеловал меня, даже если это ужасная идея, даже если я буду жалеть об этом позже. В этот момент я знаю лишь одно: невыносимую потребность почувствовать его губы на своих, узнать, какие они — мягкие или жаждущие, осторожные или такие же жестоко требовательные, как он сам.

Но вместо этого Роуз резко наклоняется, хватает мою руку и целует ее. Его губы даже не касаются моей кожи. Он целует огромный перстень Рокеларов на моем пальце. Фамильный герб его собственной семьи.

Он даже не может допустить, чтобы его губы коснулись моей кожи? Я настолько отвратительна ему? Конечно, целуй королевские драгоценности. Держись подальше от кожи простолюдинки.

Я вырываю руку из его хватки — чуть резче, чем следовало, — и натягиваю приторную улыбку.

— Скоро увидимся, Принц, — говорю я слащаво.

Он даже не отвечает — просто быстро кивает, разворачивается на каблуках и уходит. Святой Ваффлс тявкает на него вслед, словно именно он его прогнал.

— Какого черта? — раздается голос позади меня.

Сериз. Я была настолько поглощена тем, как уходит Роуз, что не заметила, как она подошла. Святые, я даже не продумала, что сказать ей насчет помолвки. Мне до боли хочется выложить ей всё — всю эту отвратительную историю.

Но я не могу.

Потому что я — убийца. Я скрыла преступление. А Королева, из всех людей на свете, хочет моей смерти. Есть только один человек, которому я могу доверить эту информацию, который уже рискует так же, как и я, — это Роуз. Ради Сериз я ни за что не втяну её в это.

Я поворачиваюсь к ней, и её выражение становится настороженным, когда она переводит взгляд с моего лица на перстень Рокеларов. — Виола, что случилось? Ты пошла к своему куратору, а теперь все только и говорят… Скажи мне, что ты на самом деле не помолвлена с Роузом Рокеларом.

Слухи распространяются быстро. Сколько людей видело нас вместе за завтраком?

Я закусываю внутреннюю сторону щеки. Мне нужно придумать ложь, и быстро.

— Это правда, — говорю я осторожно.

Ее глаза расширяются.

— Но ты же ненавидишь этого мелкого хорька.

— Я хотела рассказать тебе, — говорю я, глядя вниз и теребя край своего свитера. — Но… ты же знаешь, он принц и все такое, мы не хотели лишнего давления, поэтому держали это в секрете.

Она моргает.

— Как долго?

Я медлю. Это должно быть достаточно долгий срок, чтобы помолвка выглядела разумно. Я пожимаю плечами.

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев? — почти визжит она. Люди начинают оборачиваться.

Я вздыхаю и хватаю её за локоть, увлекая прочь из толпы, ожидающей у лекционного зала, и находя укромное местечко рядом с рыцарскими доспехами.

— Да, несколько месяцев, — говорю я. — Я хотела сказать, но мне пришлось хранить молчание.

Ее лицо не расслабляется. Напротив, она хмурится.

— Как… как это вообще произошло?

— Это… трудно сказать. Оно как-то само собой получилось.

Её пристальный взгляд ясно дает понять, что мне придется постараться лучше, чем эта отговорка.

Я переминаюсь с ноги на ногу, обхватывая себя руками, и изо всех сил пытаюсь лгать так, словно от этого зависит моя жизнь, глядя в глаза своей лучшей подруге.

— Несколько месяцев назад, в начале семестра, я была… в библиотеке, и он тоже там был. Просто занимался своими обычными проделками с друзьями, полагаю. В общем, я сделала ему замечание, и мы начали спорить. Через некоторое время его друзьям стало скучно, и они ушли, а мы с Роузом продолжали вцепляться друг другу в глотки. А потом каким-то образом споры превратились в…

В воображении непрошено всплывает картина: темный угол библиотеки, моя спина прижата к книжному стеллажу, лицо Роуза зарылось в мою шею. Моя голова запрокинута назад, а его руки скользят по моим бокам.

Я мотаю головой, прогоняя видение.

— Почему ты не сказала мне? — спрашивает она. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять.

Святые, она звучит так искренне. Сердце болезненно сжимается. До этого момента мне и в голову не приходило, что самой тяжелой частью этого кошмара будет не борьба за выживание и не время, проведенное с Роузом. Самым трудным будет лгать друзьям.

— Я знаю…

— А как же Коул?

Я делаю глубокий вдох. Несколько недель назад я призналась Сериз в своих растущих чувствах к Коулу. Я еще не хотела принимать эту реальность — что он подумает теперь, когда я помолвлена с Принцем.

— Это была… приманка, — лгу я. — Я сказала тебе, что Коул мне нравится, чтобы ты не догадалась о том, что происходит между мной и Роузом.

Она выглядит такой обиженной, что кажется, будто мое сердце сдавливает резиновой лентой.

— Мне так жаль, Сериз, — говорю я, кладя руку ей на плечо. — Я доверяю тебе. Правда.

Но она не смотрит на меня.

— Ты слишком много лжешь для той, кто якобы доверяет.

— Мне жаль, — повторяю я. Что еще тут скажешь?

Позади нее открываются двери зала, и начинают звонить колокола, возвещая о начале лекции.

— Я не хочу опаздывать, — говорит она, не встречаясь со мной взглядом. Лицо у нее серое. — Увидимся.

Она входит в лекционный зал, не дожидаясь меня, и садится на место ближе к концу, далеко от того, где обычно сидит рядом со мной.

Я оставляю Ваффлса снаружи, где он занимает свой обычный пост у двери, и нахожу свое место, борясь с тяжестью в груди. Лекционный зал пахнет густой пылью и полированным дубом — чистая академия. Это запах, который у меня ассоциируется с домом, радостью, дружбой… Но сегодня от него ноет в груди. Весь мир может гореть синим пламенем, пока у нас с Сериз все хорошо. Но если она злится? Если я причинила ей боль?

Святые, всё, чего мне хочется — это заползти обратно в кровать и сделать вид, что этого дня никогда не было.

Коул уже сидит рядом, согнувшись над записями на маленьком откидном столике. Мы втроем скоординировали наши расписания, чтобы посещать этот курс вместе в этом семестре для выполнения обязательных требований по истории. Наш профессор, сэр Патрик Порше, печально известен своей требовательностью, и мы знали, что не выживем друг без друга.

Когда я направляюсь к своему месту, головы поворачиваются в мою сторону, и по комнате разлетаются шепотки. Я опускаю глаза в пол. Жаль, что это дурацкое кольцо такое заметное. Оно кажется маяком на моей руке.

Я выскальзываю на свое место рядом с Коулом и бормочу торопливое приветствие, надеясь избежать зрительного контакта. После допроса Сериз я не горю желанием слышать, что Коул думает о моей помолвке.

— Доброе утречко, — бормочет он.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами, и сердце теплеет, как всегда, когда я рядом с ним. Его волосы сегодня слегка растрепаны, словно он только что проснулся, а выражение лица уставшее, но приятное. Единственное слово, которое могло бы его описать — уютный. Он — человеческая версия шерстяного свитера и чашки горячего чая. Очаровательно.

— Поздравляю, кстати, — бормочет он, и мое сердце уходит в пятки.

— О… э-э, спасибо.

Несколько мгновений он молчит, по-видимому, изучая свои записи. Но это ведь не всё, правда? Это не может быть всё, что он хочет сказать. Я только что обручилась.

— Ты одобряешь? — спрашиваю я.

Он моргает и приподнимает брови.

— Конечно. Если он делает тебя счастливой.

Я смотрю на него, совершенно ошарашенная, прежде чем вспоминаю, что должна выглядеть довольной. Я киваю и пытаюсь улыбнуться, но в желудке становится тошно.

Я до этого момента не осознавала, что надеялась увидеть в глазах Коула хоть искорку… хоть чего-то. Шок, желание защитить, может быть, даже капельку ревности. Но он кажется совершенно довольным тем, что я теперь помолвлена с человеком, которого, как я уверяла, ненавидела еще вчера. Словно он меня совсем не знает.

Но тут я вспоминаю, что на самом деле меня никто не знает. Не с моими секретами.

Я занимаю себя тем, что достаю записи из сумки, но сердце ноет, а тени настойчиво пробиваются к кончикам пальцев.

Я быстро прячу руки под стол и делаю успокаивающий вдох.

Спокойствие.

Контроль.

Я не могу сейчас расклеиться. На кону слишком многое. Я дышу глубоко, умоляя свое тело прийти в норму. Коул даже не замечает — он слишком сосредоточен на записях. Обычно это я та, кого едва можно оторвать от учебников, а тут он настолько увлечен учебой, что даже не замечает, как я разваливаюсь на части посреди лекционного зала.

Спокойствие.

Контроль.

А потом еще Сериз. Она должна была заметить, должна была понять, что что-то не так, но она сидит в конце зала и так легко отвернулась от меня, как только решила, что я оступилась. Но я не оступилась. Я не лгала ей о многомесячном романе с принцем Арагоа и не притворялась влюбленной в Коула, чтобы скрыть это. Я не лгала до сегодняшнего дня, и только потому, что была вынуждена. У меня не было выбора. Неужели она не могла дать мне шанс объясниться? Остаться со мной, пообещать все обсудить? Нет, она обиделась и закрылась от меня. Наша дружба была такой хрупкой? Меня так легко бросить?

И теперь… я одна.

Я совершенно одна.

Спокойствие!

Контроль!

Тьма змеится вокруг моих пальцев, а зрение затуманивается от неожиданных слез. К черту Сериз. К черту Коула. К черту Роуза. Особенно Роуза. К черту мои ужасные, предательские тени!

Я пытаюсь спрятать руки под бедра, но тьма теперь ползет вверх по запястьям, и вместе с ней мои стены начинают рушиться. Я так устала. Так устала пытаться ничего не чувствовать, подавлять всё, сдерживать всё внутри. Я притворялась, что я в порядке, что я нормальная, каждый божий день, но я устала притворяться. Что, если мне станет плевать? Что, если я позволю им прийти? Позволю всем увидеть, что я такое, и будь что будет? Святые, это было бы жестоким, катастрофическим облегчением…

— Убрать записи, рты на замок! — гремит голос с конца зала, и я вздрагиваю; мои тени тут же втягиваются обратно. Я быстро вытираю уголки глаз и заканчиваю копаться в сумке, доставая бумаги.

Это было слишком близко. Я не могу позволить себе так заводиться снова, что бы ни происходило. Слишком многое поставлено на карту.

Сэр Патрик вышагивает мимо ряда за рядом, его широкая фигура заполняет проход.

— Кто-то из вас имел наглость предложить мне перед занятием этим утром, чтобы вам дали отсрочку по эссе о Святой Виртузианской Империи, ссылаясь на то, как потеря нашего покойного Короля — Святые да упокоят его усталую душу — повлияла на моральный дух в этом семестре. Можете поблагодарить этого вдохновленного индивидуума за три дополнительных источника, которые я теперь требую добавить в вашу библиографию.

Весь класс дружно стонет, и сэр Патрик быстро разворачивается за кафедрой, заставляя нас замолчать одним только взглядом своих маленьких глазок-бусинок, напоминающих крысиные. Сэр Патрик — полный мужчина, плечи которого шире, чем проход между партами, с раскрасневшимся лицом. Его габариты делают его только более внушительным; одно его присутствие подчиняет себе весь зал.

— Я понимаю, что этот семестр был далек от обычного — смерть Короля, всё Королевство в трауре. Тем не менее, сейчас не время для самоуспокоения. Как вы все знаете, во время войны я был генералом в армиях Его Величества. Позвольте рассказать вам кое-что о короле Александре в дни его славы. Он был беспощаден. Пусть это станет уроком для всех вас: лодыри здесь не приветствуются. А теперь, — он резко поворачивается к доске позади себя и берет мел, — политические восстания второго века. Кто из вас может точно сказать, когда распалась Святая Виртузианская Империя?

Моя рука взлетает вверх — ответ такой замечательный. Да, у меня есть привычка отвечать на слишком много вопросов, но, может быть, если я отвечу хотя бы на этот, я позволю кому-то другому отвечать на остальные. Сэр Патрик на мгновение обводит зал взглядом, и я оглядываюсь назад — других поднятых рук нет. Я знаю, что по крайней мере некоторые из них знают ответ. Не понимаю, почему они не находят это увлекательным.

Сэр Патрик выдыхает и говорит:

— Мисс Синклер?

— Это вопрос с подвохом, — говорю я, словно до этого задерживала дыхание. — СВИ не распалась в одночасье, и невозможно указать точную дату ее распада, поскольку ее части технически до сих пор существуют в виде меньших королевств в южной части континента.

Усы сэра Патрика топорщатся.

— Всё верно. Хотя в качестве ответа я бы принял и «примерно тысячу лет назад, сэр».

Несколько студентов вокруг меня прыскают, но я отказываюсь смущаться. Что, я должна стыдиться того, что знаю больше, чем от меня требовалось?

Он продолжает:

— СВИ ослабла и пала за более чем двести лет, и континент раскололся на враждующие королевства, что привело к наступлению эпохи тьмы и хаоса. Здесь, на Гивернийском полуострове, завоевательные отряды уничтожили древнюю гивернийскую культуру и сформировали меньшие королевства от четырех до пятисот лет назад. Эти королевства затем сражались за господство на полуострове. И что происходило, когда они сражались, студенты Ванденберге?

Он пристально оглядывает класс, но каждая голова опущена, все лихорадочно строчат конспекты. Сэр Патрик печально известен тем, что включает в экзамены мельчайшие детали из своих лекций.

Когда никто не поднимает руку, он вздыхает.

— Мисс Синклер, вы хотите ответить на вопрос?

Я стараюсь сдержать улыбку.

— Арагоа и Кастелль завоевали остальные королевства. Они стали двумя доминирующими силами на полуострове.

— И?

Я сглатываю, теряя часть своего энтузиазма, когда мы приближаемся к теме, которой в Королевстве все стараются избегать.

— И с тех пор мы находимся в состоянии войны.

Он встречается со мной взглядом, его глаза холодные, даже, пожалуй, полные боли.

— Действительно, находимся.

Сэр Патрик отводит взгляд и продолжает лекцию. Я обращаю внимание на свои записи, но тут холодок пробегает по коже, вызывая мурашки на затылке. Не поднимая головы, я инстинктивно отвожу взгляд в сторону решетчатых окон. И там — лицо, от которого, как бы часто я его ни видела, у меня до сих пор стынет кровь в жилах.

Маленький мальчик-призрак стоит за окном, в Тумане. Паника пронзает меня. Ничто, хоть отдаленно напоминающее живое существо, не должно там находиться, и мне почти хочется спасти его, разбить стекло и вытянуть в безопасность.

Он прижимает маленькие ладошки к стеклу, его огромные глаза с мольбой смотрят прямо в мои. Голос сэра Патрика затихает, пока я наблюдаю за ним. Туман обвивает его, словно щупальца хищного растения, почти ласково сжимая свои объятия вокруг мальчика. Он беззвучно кричит, слезы подступают к его глазам, пальцы скребут по стеклу. Я не могу отвести взгляд. Через мгновение Туман поглощает его, и я крепко зажмуриваюсь.

Когда я открываю глаза, Туманы вновь безмятежно перекатываются по стеклу, словно ничего не произошло, словно они не только что проглотили духа. Хотя, с другой стороны, может, мальчик разыграл эту сцену только ради того, чтобы помучить меня. Ему нравится пугать меня — это я поняла за те недели, что прошли с тех пор, как он решил преследовать меня.

Я смотрю, как Туманы тихо колышутся. Наша вездесущая угроза… порождение Королевства Кастелль. В памяти всплывает символ льва и дракона, сплетенных друг с другом на обложке книги, которую дала мне профессор. Это единственная отправная точка, чтобы найти виновника смерти Короля, но Кастелль, война… О них почти никогда не говорят, словно мы все боимся слишком пристально всмотреться в угрозу смерти, сжимающуюся вокруг нас со всех сторон.

— Профессор. — Мой голос разрезает тишину аудитории, и я почти не помню, как приняла решение заговорить.

Мел скрипит по доске, лекция сэра Патрика внезапно обрывается. Он поворачивается ко мне, его ноздри раздуваются, движения медленные, как у кота, приближающегося к мыши. Никто не перебивает лекции сэра Патрика.

Он оглядывает класс, а затем останавливает взгляд на мне.

— Мисс Синклер.

— Я… я знаю, что мы проходим второй век, но я хотела спросить, не могли бы вы ответить на один мой вопрос о… о недавней войне. — В классе воцаряется тишина. Те, кто слишком молоды, чтобы помнить войну, знают, что лучше о ней не упоминать, а те, кто достаточно взрослые, чтобы помнить, — никогда не говорят о ней вслух. — Просто я знаю, что вы сыграли ключевую роль в борьбе против Кастелля, не так ли? — быстро добавляю я. — Будучи генералом армии Его Величества, вы обладали знаниями из первых рук о том, что произошло.

Он прищуривается, и я уверена, что сейчас он отчитает меня за чудовищное отклонение от темы. Я лишь молюсь, чтобы его гордыня заставила его рассказать нам больше.

— Продолжай, — говорит он настороженно.

Я прочищаю горло. Все смотрят на меня так, будто я начала танцевать джигу и насвистывать национальный гимн.

— Во время войны мейги встали на сторону Кастелля, верно? Они послали Туманы. — Атмосфера в комнате становится морозной при упоминании мейг — я только что пошла на огромный риск, вообще заговорив о магии. — Но Туманы не смогли проникнуть за стены замка. Мы защищены.

Сэр Патрик приподнимает бровь.

— В чем ваш вопрос, мисс Синклер?

Я собираю всю свою мужество, до последней капли.

— Я просто хотела узнать: если Туманы созданы магией, не магия ли это, что также защищает нас от них?

В классе становится тихо, как в могиле. То, что я только что предположила, граничит с ересью. Магия — это зло, истина, которую вбивают в нас еще с первыми колыбельными.

«Одна ведьма, две ведьмы, висят на виселице…»

Сэр Патрик оглядывает комнату, словно выискивая угрозы, и медленно закладывает руки за спину.

— Это вряд ли подходящая тема для нашего занятия. Тем не менее, я понимаю, что все вы слишком молоды, чтобы помнить войну, и, возможно, не понимаете, почему мы не обсуждаем подобные вещи в приличном обществе. Возможно, это поможет вам понять.

Я чувствую, как каждый человек в комнате подается вперед. Рядом со мной Коул откладывает ручку и придвигается ближе.

— Туманы — это явление, вызванное мейгами, которые сражались на стороне Кастелля в Арагоано-Кастелльской войне, — говорит он, медленно выговаривая слова, теперь глядя на нас, а не на доску. — Война началась как спор из-за земель и власти, а за столетия превратилась в философский конфликт. Посему две стороны были абсолютно непримиримы. Это правда, что многие мейги встали на сторону Кастелля. И… несколько из них встали на сторону Арагоа. Они создали защитные барьеры вокруг замка, которые оберегают нас от Туманов. Они пропускают дым из наших труб и свежий воздух снаружи, но сдерживают Туман. Эти барьеры, а не каменные стены, — наш единственный заслон против смерти, которую Кастелль желает нам всем.

Он указывает на зловещие Туманы, извивающиеся за окнами, и наши головы дружно поворачиваются в ту сторону.

— У мейг Кастелля более темная, более зловещая магия — та, что может родиться только в по-настоящему развращенных душах. Не заблуждайтесь: если бы им все удалось, каждый до последнего гражданина этого Королевства захлебнулся бы и сгорел в их магии — наше существование погасло бы, как лампа.

Холодок пробегает по комнате, и, хотя я понимаю, что это нелогично, я все равно чувствую себя беззащитной, словно каждый человек в зале знает мой секрет и может видеть меня настоящую — монстра, затаившегося среди них. Мне стоит колоссальных усилий сдержать тени, прорывающиеся сквозь кожу на моих ладонях.

Но затем разум — прекрасный, благословенный разум — прорезает мой страх, как маяк в ночи. Сэр Патрик говорит, что мейги Кастелля виновны в появлении Туманов. Но если некоторые встали на нашу сторону, если некоторые создали барьеры… возможно, не все мейги опасны? И, возможно, есть те, кто это знает.

Сэр Патрик заметно напрягается, выпрямляясь еще выше.

— Недоверие Арагоа к мейгам существует не без оснований. Туманы, которые вы видите снаружи, действительно смертоносны, и это лишь малая демонстрация того, что я видел в исполнении тех мейг во время войны. — Его глаза темнеют. — Всякая власть развращает. Сверхъестественная сила, та, что превращает людей в богов… Что ж, вы можете видеть степень её разложения в озере, окружающем нас. Туманы уничтожили почти все наше Королевство за считанные…

Я поднимаю руку, и глаза сэра Патрика сверкают от досады из-за прерванной речи.

— Сэр, а как насчет мейг на нашей стороне? Была ли их магия более… — я подбираю подходящее слово, — …доброй?

Его губы сжимаются в тонкую линию, и я понимаю, что задала что-то важное… и что сэр Патрик не хочет на это отвечать. Я задерживаю дыхание, ожидая ответа, боясь, что если я сделаю неверный вдох, чары рассеются, и он промолчит.

— Позвольте мне выразиться предельно ясно, — говорит он медленно. — Не существует такой вещи, как добрая магия. — Он выделяет каждое слово, словно выносит смертный приговор, и на мгновение я уверена, что мое сердце останавливается. — Когда-то верили, что у мейг Арагоа более благородная магия — светлая сторона, способная противостоять темной. Но главный урок Арагоано-Кастелльской войны в том, что никакой светлой стороны у магии нет. Король Леон Кастелльский — Король Смерти, как его часто называют — заключил сделку со своими мейгами, предложив им больше власти и влияния, чем когда-либо прежде. А нет ничего, чего мейга жаждала бы больше, чем власти. В обмен они помогли создать проклятые Туманы, оружие, призванное уничтожить всю столицу одним махом. И они сделали это, катясь по нашим улицам и удушая всех, кто не успел вовремя укрыться в замке.

— О, но те мейги, что встали на нашу сторону, те, о ком вы говорите, мисс Синклер, могли бы быть добрыми… — Он прищуривается, глядя на меня. — Было обнаружено, что они состояли в сговоре со своими сородичами-мейгами в Кастелле. У них был план уничтожить род Рокелар изнутри. Если бы не проницательность Королевы и безжалостность Короля, весь род Рокелар мог быть вырезан за одну ночь.

Я снова поднимаю руку.

Сэр Патрик выдыхает — звук средний между рычанием и стоном.

— Синклер?

Мой голос звучит тонко, когда я говорю:

— Что с ними стало? С теми мейгами, которые были на нашей стороне?

Его губы истончаются. Воздух словно выкачивают из комнаты. И кажется, будто он обращается прямо к моей душе, когда произносит:

— Они предстали перед судом, были признаны виновными и, наконец, казнены за государственную измену. Такова участь всех, кто осмеливается противостоять короне Рокелар.