Если бы не опыт и знания Леонида Исаковича о загадочном припадке Афони, то последнего бы нипочём не спасли. Костомаров обозвал эту болезнь «хлорохолией», по аналогии с меланхолией, или в переводе с греческого — чёрная желчь. Только тут желчь была зелёная, а образовывалась она, как объяснил он позднее, от чрезмерного общения с Неписаной рукописью. Учёные в его лаборатории, рассказывал он, не просто так создавали различные вспомогательные устройства для чтения, а вы чуть что, прямо как дети, суёте каляпы куда не следует. Да на эту дрянь даже смотреть опасно, а вы в неё зенки пялили. Ладно Достоевский, он уже пожил, его не жалко, но Афанасий, дорогой мой, неужели нельзя было проявить большую осторожность?

На все его сетования и упрёки электронщик Афоня предпочитал не отвечать и лишь тоскливо отводил глаза. Восстановление шло тяжело. После комы, в которой он провёл две недели, ему заново пришлось учиться ходить и говорить. Память то и дело давала сбои, и порой он не совсем понимал, почему за ним ухаживает оживший деревянный манекен в старомодном рабочем комбинезоне. Зато когда его приходил навестить Достоевский, парень искренне радовался и, с трудом шевеля губами, старательно повторял:

— Де-да... Де-да.

Фёдор Михайлович пытливо заглядывал ему в глаза, проверял общее состояние, попутно выслушивая от Костомарова отчёт за прошедший день, и оставался на часик поболтать, но не больше. Дел было невпроворот.

— Стабилен, — вздыхал Костомаров, когда больной засыпал и они выходили в коридор покурить.

— Как и наши засони, — задумчиво бурчал Фёдор Михайлович и почёсывал искусственной рукой лысину на макушке.

Но тут уже весь обширный опыт Леонида Исаковича был не в силах ничем помочь. Неписаная рукопись сгорела дотла. И хотя Костомаров утверждал, что сие есть верное предзнаменование окончания приключения спящих, вопреки всем его прогнозам они так и не проснулись. Правда, были и хорошие новости — у обоих пропали печати Колокольного мертвеца. А это означало только одно: Выродок победил Кудеяра. О другой же новости, куда более загадочной, Достоевский до поры до времени старался помалкивать. Всё равно Костомаров был занят заботой о больном товарище, а в костницу он с того момента, как его спасли от Колокольного, более не ходил. Нет, если бы он зашёл, то Фёдор Михайлович, разумеется, бы подтвердил его опасения словами — «Да чёрт его знает, куда кости Выродка делись. Пропали, и всё».

А вот то, что кости пропали в одно и то же время с Неписаной рукописью, не могло не озадачивать. И вообще вся эта петрушка наводила мысли о серьёзном изменении, случившемся в мировой истории. Поэтому он и молчал. Проверял все исторические источники заново и молчал, силясь понять, во что же на самом деле обошлось миру чтение этой смертельно опасной книги. Да что там, он даже Офир умудрился проверить, воспользовавшись парочкой старых контактов, потому что — вдруг чё? К счастью, там по-прежнему было всё хреново, и для Земли это было хорошо. Хищный холодец свирепствовал, офирцы страдали, постепенно утрачивая былое могущество, а значит, никакой экспансии оттуда в ближайшие годы можно было не ждать.

Зато от души спасибо им и поганому Кудеяру за развитие ныне утраченных секретных советских технологий. Достоевский, что нашёл, всё припрятал, всему в бункере нашлось своё место. И «Касаткам», и оружию, и экзоскелетам, и даже ценнейшего ихора по сусекам удалось наскрести. Правда, с ихором пришлось в скором времени попрощаться. Отправил его вампиру Сифону в счёт долга за уничтоженную статую Акесо. Тот вроде бы принял компенсацию благосклонно и на словах обещал не мстить, но кто ж этих кровососов знает. Очень уж он расстраивался из-за своих каракатов. Отправлял, мол, троих, а назад только один вернулся. Но тут уж Фёдор Михайлович был кремень и за прислужников возмещать начисто отказался. Шлялись без разрешения по охраняемой территории, сами виноваты. Ну или ты, Сифон, виноват — нечего было их посылать на верную гибель. Сам себя и вини, в общем.

Бункерная жизнь в заботах и хлопотах проходила незаметно. Афоня начал ходить, но покидать больничную палату пока что побаивался, плакал, и чтобы его хоть как-то подбодрить, Достоевский притащил ему ноутбук и телевизор. Через час электронщик расколотил их в дребезги, и Костомаров с удовлетворением отметил, что больной идёт на поправку.

— А сразу не мог сказать, что у него психозы от телевизора? — ворчал Фёдор Михайлович, сметая осколки в одну кучу.

— Так ты же не спрашивал. Сам принёс и включил фильм про бандитов, а при хлорохолии полагается полный душевный покой и регулярные занятия по развитию мелкой моторики, — отвечал Леонид Исакович.

— И чем его развлекать? Может, кукольный театр сварганить? Есть у меня один такой, там куклы с актёрами-подселенцами. Правда, все сплошь маньяки и серийники, да и репертуар у них... Мейерхольдовский, — недоумевал Достоевский.

— Это которого безвинно расстреляли?

— Ха-ха. Безвинно, конечно. Театр-то его был. Хлопнули его за американского разведчика, а ещё за много разных дел в 20-е и 30-е, потом, конечно, реабилитировали, потому что он был публичной личностью, а вот про его секретную жизнь уже никто и не знает, — припомнил пенсионер.

— Нет уж, спасибо. Хватит нам и одной куклы, меня, стало быть, — немного поразмыслив, отказался Леонид Исакович.

Афоня, во время их разговора безучастно изучавший стену, вдруг оживился и стал просить:

— Де-да... Рисовать. Хочу рисовать. Фломастеры.

— Вот рисовать можно, — разрешил Костомаров. — Но я буду приглядывать, а то как бы себе в нос или в ухо чего лишнего не запихал.

Неделю спустя Достоевский обнаружил, что весь этаж, на котором находилась больничная палата, превратился в картинную галерею. Всё вокруг было оклеено рисунками, и, судя по всему, их нарисовал никто иной, как Афоня.

— Лучше бы торты из макарон лепил, их хотя бы сожрать можно было. А это куда девать? На выставку? — недовольно бормотал хозяин бункера, изучая картинки. — Сплошная ведь детская мазня. Развели грязюку.

— И вовсе не мазня, — возражал Костомаров, выслушав законные претензии Достоевского. — Ты приглядись к картинкам-то, приглядись. Может, поймёшь чего.

Достоевский поглядел на электронщика, который с увлечением рисовал новый рисунок, вздохнул и сел на свободную табуретку.

— Ты уж совсем меня за дебила-то не считай, — сказал он, доставая из кармана сигареты и закуривая. — Я ещё на первом рисунке всё понял.

— Правда? — учёный явно обрадовался. — Вы понимаете, что это начисто перечёркивает все данные предыдущих исследований хлорохолии? Трансляция Неписаной рукописи идёт непосредственно в мозг читателя даже после уничтожения оригинального артефакта. Мы явно имеем дело с меметикой совершенно иного уровня. Рукопись надёжно прописалась в голове Афони. Теперь он пытается понять то, что видит, и как может выражает свои видения рисунками. Ах да, это я развесил их в коридоре, уж извините, я там ещё и стрелочки от себя добавил, можем пройтись и полюбопытствовать согласно нового порядка повествования.

— Чё там ходить, — буркнул Фёдор Михайлович. — Я и не глядя прекрасно вижу. В одной стороне Денис, в другой — Валера. Судя по рисункам Афони, они разделились. Один поехал на Запад, а другой на Восток. Так ведь?

— Эм... А я так хотел вас немного порадовать, — замялась кукла. — После всего, что произошло, так хочется позитивных новостей.

— Пусть лучше нарисует, как они просыпаются.

— Но он не может, — Костомаров растерянно посмотрел на Афоню. — Он лишь следует повествованию. Ну, как акын. Что видит, то и поёт.

— Значит, вы не отрицаете, Леонид Исакович, что пацаны будут спать вечно? — мрачно спросил Достоевский.

— Фёдор Михайлович! Ну к чему такие ужасные вопросы. Мы не можем ничего предполагать наверняка. Давайте хотя бы не при Афоне, он может услышать и расстроиться.

— Ладно, ладно, пошли, покажешь мне вашу выставку.

Достоевский решительно растоптал окурок. Они вышли в коридор и стали более подробно обсуждать ситуацию с новыми причудами Афони. Костомаров водил пенсионера то в одну сторону, то в другую, долго рассказывал про развитие приключений спящих героев через графический роман, а то, что они центральные герои, это более не требует никаких доказательств уже с самого момента самоуничтожения книги. Достоевский мрачно посматривал на картинки и молчал. Он мог и вообще на них не смотреть, просто смотреть было проще, чем слушать очередную восторженную теорию заслуженного учёного. У него на этот счёт были свои теории, не менее солидные и подкреплённые исключительно личным опытом, а также сказкой о мёртвой царевне и семи богатырях.

— Как думаешь, если я сюда бабу приведу и она их поцелует, они проснутся? — не сдержавшись, поинтересовался он у Леонида Исаковича.

— Какую бабу? — запнулся на полуслове тот.

— Ну... бабу. Молодую, красивую, по документам принцессу. Чмокнет их пару раз, а мы отвернёмся.

— Фёдор Михайлович, у вас какие-то странные шутки.

— Зато я хотя бы что-то предлагаю, — пенсионер сорвал рисунок со стены и показал кукле. — Это кто?

— Очевидно, Денис, — несколько помедлив, отвечал Леонид Исакович. — Он едет на коне, на заднем фоне нечто похожее на Великую Китайскую стену.

— Браво. А это?

Достоевский сорвал рисунок с противоположной стены.

— Валера. Вероятно, в Пизе. На заднем фоне характерная башня. К чему вы клоните?

— А к тому, что я, хоть и отсталый, но каждую ночь сижу и мониторю секретные исторические документы в надежде найти хоть что-то. Вот только ничего нет. Понимаешь? Нет никаких свидетельств о том, что они ползают в прошлом и как-то влияют на наше будущее. И это пугает меня. Я ни черта не понимаю. Должно быть хоть что-то, хотя бы какая-то зацепка, след, отпечаток, но пока пусто, словно бы, — Достоевский обвёл руками рисунки. — Всё это лишь Афонькины фантазии.

— Или ваше старческое ханжество! — Леонид Исакович раздражённо отобразил у него смятый листок, разгладил и повесил обратно на стену. — С чего вы вообще решили, будто бы они ведут себя так же, как в самом начале, в Верхотурье? Они успешно интегрировались в ту эпоху. Они обычные путешественники, тихонько приехали, что-то купили, куда-то заехали, как вот здесь, на базар, или вот тут, в харчевню, и поехали дальше. Вы бы духов поспрошали, очевидцев из того времени, всё лучше, чем искать незначительные события, произошедшие аж четыреста лет назад.

После этого разговора Достоевский больше не спорил. В бункер спускался только раз в день проверить состояние саркофагов, после чего возвращался в дом на поверхности и почти всё свободное время проводил на крыльце или возле окна в созерцании. Он словно бы ждал чего-то или кого-то. Леонид Исакович, разумеется, всё это видел и переживал, но долг требовал присутствовать возле Афони, а уж когда началась зима, учёный собрал самые важные, по его мнению, рисунки и сам настоял на серьёзном разговоре с потерявшим всякую надежду товарищем.

Фёдор Михайлович молча хлебал чай на кухне и делал вид, будто бы слушает, а Леонид Исакович с воодушевлением бегал вокруг стола и как мог пытался поведать ему общую историю приключений Валеры и Дениса. Он показывал карты, он сравнивал их с рисунками, он притащил атласы и кое-какие учебники из библиотеки для наглядных сравнений. Учёный приволок даже череп одного заслуженного ведьмака, и где-то спустя несколько часов безостановочной лекции Фёдор Михайлович наконец произнёс:

— Хватит.

— Больше не будете хандрить?

— Нет.

Сказав это, Фёдор Михайлович решительно поставил на стол бутылку водки. Учёный оторопел.

— Что сие значит?

— А это значит, что действие Отрезвина закончилось. Давай бахнем, Исакыч, за приключения наши, за горести и печали, а также за мир во всём мире и, по возможности, за родителей? — добродушно предложил пенсионер.

— Но вы же чай пили только что... Шесть кружек и рукавом занюхивали... — Голос Костомарова опустился. Только сейчас до него дошло, что не чай он пил.

— И себе накапай, — разрешил Достоевский, после чего признался: — Вот честно тебе скажу: твой словесный понос на трезвую голову невозможно слушать. Ты же нудишь. Словно старая бормашина. Бз-бз.

— Но я же...

— Смажь суставы, Исакыч. А стесняешься без закуски — это я сейчас сальца нам отрежу. Водочка холодная, тягучая, всё как ты любишь, до ломоты в зубах, — уговаривал пенсионер. — Выпьешь и продолжишь мне рассказывать про то, как космические корабли бороздят Большой театр. Ну же, не ломайся. Ты же сам уже довольно давно жаждешь выпить. Ведь в Офир больше нельзя, бабу — тоже нельзя, значит, остаётся она. Пол-литровая истина. Смотри, какая она красивая.

— Да как же... — кукла растерянно опустилась на стул, и рука сама потянулась к стакану.

Где-то далеко внизу Афоня хмурился над своим последним рисунком и перебирал фломастеры в поисках подходящего. У него не хватало нужного зелёного оттенка. Снова не хватало, хотя именно зелёных фломастеров было целых три, но они его не устраивали. Эти фигуры, выступающие из фиолетового тумана, должны быть более блестящими, может, стоит покрыть их прозрачным лаком?

Он поискал на столе, но лака не было. Заглянул под стол. Обошёл всю палату в поисках, а затем, по-прежнему пребывая в глубокой задумчивости, вышел в коридор, и только там до него дошло, сколько же он всего нарисовал. Рисунки были повсюду. На стенах, на потолке и даже на полу. Афоня засмеялся. Он пошёл вперёд, вглядываясь в каждый из них, пока не дошёл до лифта, где рядом с кнопками увидел ещё один. Там были изображены Валера и Денис, сидящие на дереве и подглядывающие за девушками, вздумавшими искупаться ночью голышом при свете большой и жёлтой луны. Этот рисунок ему очень нравился, помнится, ещё недавно он потратил на него целый день, старательно прорисовывая каждую из купальщиц. И так жаль, что Леонид Исакович плевался, недовольный грубым натурализмом и излишним количеством вторичных половых признаков у некоторых из них. Что значит — не бывает таких девушек? Рогатые же бывают, полосатые бывают, волосатые, хвостатые, а у этой, например, всё вместе и ещё глаза по всему телу. И никакие это не фантазии, ведь он сам видел, как вернувшиеся после долгих странствий по миру Валера и Денис пообещали колдуну Роже, что по обычаю всех детей Выродка вступят в законный брак с девицами из своего племени. Ну а куда деваться, если обычай такой. Против воли предков не попрёшь, но зато им разрешили выбрать самим, а не какую назначат. Вот они и подглядывали.

Да если присмотреться, там далеко не все были страшилы. Вот эта, например, с четырьмя титьками.

Афоня машинально ткнул пальцем в рисунок, но промазал и попал по кнопке. Двери закрылись, и лифт стал опускаться вниз. Самобытного художника это нисколечко не встревожило. Мыслями он пребывал возле дерева, где таились Валера и Денис, причём он знал — у обоих была хорошая оптика. У Валеры — самодельный бинокль, а у Дениса — подзорная труба, подарок самого китайского императора Айсиньгёро. Так что жён они выбирали себе на совесть и выглядывали, что им надо, в подробностях. Правда, как складывалось дело дальше и засылали ли они сватов, этого Афоня не видел.

Озадаченный дальнейшей судьбой спящих, он сорвал собственное творение и старательно вгляделся в него, пытаясь понять, что же дальше — за туманной неразборчивой пеленой, скрывающей их дальнейшие приключения.

Нет. Ничего не видно. Но ведь это точно не последний рисунок?

Афоня вздрогнул, когда кабина лифта дёрнулась и остановилась. На мгновение ему показалось, что он всё это время спал и только-только пришёл в себя. Двери открылись, он выглянул наружу, отмечая, что уехал на самый нижний этаж, в костницу, и сейчас бы лучше вернуться к себе в палату. Но он этого почему-то не сделал. Внутренний голос настоятельно требовал уйти немедленно, однако Афоня не захотел его слушать. Вооружённый рисунком, он вошёл в пещеру, где в центре стояли два каменных саркофага, и, остановившись перед ними, постучал кулаком сначала по одному, а потом по-другому.

— Алло, вставайте, — негромко позвал он, обращаясь к спящим. — Я не вижу, что было дальше.

Ответом ему было молчание. Электронщик подождал немного, снова позвал, и когда ему снова никто не ответил, он принялся отключать саркофаги от системы жизнеобеспечения. С этим делом он справился за пять минут, куда сложнее было открыть стеклянные крышки. Добившись своего, он склонился над спящим Валерой и ткнул ему в лицо своим рисунком.

— Что было дальше, отвечай!

Валера продолжал спать.

— Окей.

Электронщик примерился и с размаху зарядил спящему по лицу, а затем перешёл к другому саркофагу, намереваясь повторить процедуру. Но когда он занёс кулак над лицом Дениса, тот неожиданно открыл глаза, и Афоня оцепенел от страха.

— Привет, — сказал Денис, глядя на Афоню снизу вверх.

— Я... Это, — смутился Афоня, инстинктивно убирая руку, словно нашкодивший школьник.

— Я знаю, — улыбнулся Денис.

— И это... — Афоня испуганно перевёл взгляд на соседний саркофаг.

— Мы всё про тебя знаем, — снова улыбнулся Денис. — Советую бежать, пока не поздно, а то он уже начал начитывать проклятие сколопендры.

Афоня инстинктивно попятился. Он услышал таинственный и зловещий шёпот, доносившийся из саркофага, в котором находился Валера, и теперь пытался вспомнить всё, что ему было известно про это таинственное проклятие. Память услужливо подсказала, что если он не поторопится, то ему точно пиздец. Электронщик нервно сглотнул, повернулся к саркофагам спиной и рванул без оглядки. Вслед ему нёсся зловещий хохот Валеры.

— Беги, Форест, беги! Беги, как ветер! Деня, он меня по харе ударил! Что ты лежишь, как баба? Ату его, сколопендры! Ату!

Где-то далеко наверху, в домике лесника на столе сначала пошла трещинами, а потом и вовсе взорвалась стоявшая на столе початая бутылка водки.