Время шло как-то неправильно. Медленно и тягуче. А ещё очень сильно хотелось есть. Афоня слышал позади себя только шорох и невнятное бормотанье. Он чувствовал, что у Достоевского возникли проблемы, но не знал, чем ему помочь, а помочь очень хотелось. Всё его естество буквально зудело от желания повернуться и хоть одним глазком посмотреть на таинство, но он стойко терпел. Строчки текста медленно плыли перед глазами, под правой лопаткой зачесалось. Как же он хотел, чтобы эта мука поскорее закончилась. Но тут Достоевский, очевидно, опять прочитал его мысли.

— Афоня... Чё там? Мне отвлечься надо, — хриплым голосом позвал он.

— А? — переспросил парень и заморгал глазами, ему показалось, будто бы он задремал. — Там всё хорошо. Пришли скоморохи, их много, началась сущая бойня. Сейчас читаю, как они убивают второго Мафуса. Дети Выродка пока в засаде. Мафус, на котором они прячутся, бросил в скоморохов здоровенный валун, кого-то раздавило, но остальные только воодушевились смертью своих товарищей. Они радуются и пьют ихор, вытекающий из ран поверженных леших.

— Скоморохи? — включился в разговор Костомаров. — Очень любопытная субкультура, доложу я вам. Мой коллега, профессор Хвостиков, занимавшийся изучением их останков, утверждал, что обнаружил в них не только некроклетки, но ещё и различные микроорганизмы, которые несвойственны нашему миру. И тут речь вовсе не о титанах или о хтони, а о совершенно ином, внемировом происхождении, общем для разных разумных видов. Хвостиков считал, что эти микроорганизмы могли существовать только в скоморохах и ни в ком более...

— Блин, Исакыч, ты ещё про биоблокаду всем расскажи. Снова секретную информацию разбалтываешь. Твой Хвостиков — дилетант и позёр. Скоморохи пытались эволюционировать в отдельный вид, для чего из далёкого мира припёрли специальное растение, типа кактуса, — морщась от боли, проворчал Достоевский. Он чувствовал, что его рука обгорела до костей, но старался не подавать виду. Не стоит сейчас товарищам знать, что он стал калекой. Лучше отвлечь их сторонними разговорами. Неимоверным усилием воли он заставил себя вспомнить всё, что знал про симбиотические организмы у скоморохов:

— Добровольцы кололись иглами с того кактуса, и если бактерия приживалась, то они не только получали иммунитет ко всякой заразе, но ещё и начинали пользоваться специально выращенным биооружием. Америкосы этот кактус давно в дело приспособили. Но у этого метода есть побочка. Раны практически не заживают. Поэтому своих раненых они часто убивали, чтобы не возиться с лечением.

— Но всё же не всех же, а только тех, кто был под биоблокадой, — возразила голова куклы. — И с заживлением ран там есть свои фокусы. Вспомните хотя бы ритуалы массовых жертвоприношений, дающих не только эйфорию, но и эрзац-ихор, исцеляющий любые ранения. И это несколько оправдывает их показную жестокость. Я, разумеется, их нисколько не оправдываю с точки зрения морали, но с точки зрения физиологических потребностей... Ну, вы понимаете.

— Смоляной ихор. Гнойный ихор, — скрипя зубами, поправил его Достоевский. — Эрзац — это то, что наши начали синтезировать в 1953-м, когда начала активно развиваться химическая промышленность. А то, что ты имеешь в виду, добывали за счёт страданий и мучений пленников, которых они вместе с домашней скотиной палили на жертвенных кострах. Пленников буквально уговаривали молиться, медленно жгли, коптили, терпеливо дожидаясь, пока из мучеников не потечёт целебная смола. Позднее этот метод взяла на вооружение Британская Ост-Индская компания, а ещё позднее — горячо любимая вами Аненербе.

— Снова намекаете на мои еврейские корни? На страдания моего народа?

— Исакыч, мне вообще-то больно. И если кто сейчас и страдает, так это точно не ты.

Их пререкания начинали потихоньку раздражать Афоню. Однако почему-то всё, что говорил Достоевский о таинственных скоморохах, подтверждалось Неписаной рукописью. И если принадлежность к роду человеческому среди этого кошмарного сброда была весьма спорной, то загадочное биооружие применял каждый второй, а в особенности музыканты. На всякий случай он перелистнул несколько страниц назад и заново перечитал следующий текст...

*****

...Скоморошья орда пришла за поживой на закате дня. Они пришли с востока, они пришли с запада, с юга и с севера, от самой горы Сарекчокко. Они гнали впереди себя диких животных и обезумевших от страха горных троллей, чей привычный уклад был навеки нарушен, ибо ряженые разрушили их ветхие жилища и вырезали под корень весь молодняк. Тем, кто отказывался идти вперёд и умирать под ногами у Мафусов, рубили головы и насаживали на древки в качестве украшений. Троллям не оставили выбора, следом за ними шли музыканты и свистуны — первейшие застрельщики скоморохов. Стоило только солнцу стыдливо спрятаться за Сарекчокко, как долина, где ещё недавно призывно ревели и трубили влюблённые Мафусы, озарилась сотнями ярких огней и наполнилась какофонией сатанинской музыки. Скоморохи несли с собой факелы и множество музыкальных инструментов. Гусли, гудки, домры, жалейки, рожки, волынки и бесчисленное множество барабанов — всё это ревело, гудело, пищало, сплетаясь в единую колдовскую симфонию, от которой дрожали колени и чернел разум у любого, даже самого стойкого и тугого на ухо. Однако дети Выродка были привычны к злым скоморошьим чарам. Никто не испугался и не струсил, все ждали, когда старый Падла подаст условный сигнал.

За музыкантами, в фургонах и на повозках, ехала скоморошья гвардия — комедианты и плакальщики. Эти были куда опаснее музыкантов. Специализирующиеся на иллюзиях и управлении разумом колдуны работали труппами, применяя офирскую театральную школу, где у одного колдуна могло быть сразу с десяток тел и невозможно было определить, какое из них настоящее, а какое — всего лишь инструмент, послушный воле актёра. Но и они были не главной боевой силой Романа Чёрного, ибо последними на поле боя всегда приходили укротители со своим зверинцем, состоявшим из прирученных сверхъестественных гадов.

Спрятавшись в небольшом дупле в районе шеи могучего лешего, Денис удивлялся всё больше и больше. И откуда же их столько взялось? Это же уму непостижимо. Разве же это ватага? Да это же настоящая орда. Роман Чёрный привёл в долину сотни и сотни своих подручных. Лично сам Денис не боялся встречи с пятью или сразу десятком скоморохов, при условии, что они не позовут ещё товарищей на подмогу, но сразу сотни?!! И ведь почти у каждого был при себе «именинник». А это не просто сабля или пистоль. Именинник выращивался и воспитывался своим хозяином, как домашнее животное. Скоморохи никогда с ними не расставались, именинника можно было только снять с убитого или отрезать вместе с неосторожной рукой, но это оружие не могло жить без своего хозяина. Впиваясь в плоть врага, оно высасывало из него кровь и силы. Именинник был способен преодолеть психополе, мог отравить, изурочить, проклясть, а у некоторых скоморохов так и вовсе оружие было разумным. Он вспомнил про один случай, случившийся уже очень давно, когда учителя послали его и Валеру передать редкие лекарства знахарю, жившему в селении теленгитов под Иркутском. И как на дороге им попался разбойный постоялый дом, где их хотели умертвить скоморохи, выдававшие себя за обычных бродячих музыкантов. Так вот там у одного были не только разумные, но ещё и необычайно болтливые гусли. Валера убил их хозяина, а гусли ещё битых полчаса его крыли матом и бегали от него по всему двору. Они бы и дольше бегали, но взбешённый Ёж спалил все хозяйственные постройки вместе с оставшимися в живых разбойниками. Честно говоря, Валера чаще его встречался со скоморохами, поэтому Денис его нисколько не осуждал, тем более что о именинниках ходили и иные, весьма паскудные слухи. Говорили, что при помощи них скоморохи занимаются сексом, что некоторые из них даже специально устраивают случки между именинниками, а кое-какое оружие так и вовсе живородящее, и их порождения превращаются в паразитов, куда в случае опасности хозяева прячут свои души. Оставшись без хозяина, такой паразит не умирает, в отличие от именинника, а ползёт и ищет подходящего носителя, чтобы прилепиться к нему и обеспечить душу скомороха новым телом...

*****

— Афоня, чё там?

Парень дёрнулся, словно от удара электрическим током. Ему показалось, что в этот раз голос Фёдора Михайловича был слишком нервным. Да когда же всё это закончится? Есть охота, пить охота, отдохнуть бы, ведь все же устали, ну чего он там так возится с куклой. Ещё и вопросы дурацкие, каждую минуту. Может, сказать ему, что Неписаная рукопись стала вести себя прилично и её можно читать в обе стороны? Хотя нет, лучше пока промолчать. Михалыч и сам прекрасно умеет считывать чужие мысли.

— Да ничего такого, — Афоня перевернул страницы и быстренько нашёл нужный отрывок. — Эм... Драка, сражение, Мафусы топчут троллей и скоморохов. Скоморохи убивают Мафусов, долина окружена со всех сторон, огонь, вспышки пламени, рёв, крики раненых троллей, одним словом — страдающее средневековье.

— Х-м... Понятно.

Достоевский немного помолчал, покряхтел, а потом вдруг сказал:

— Исакич вроде уснул. Болтал, болтал и вдруг затих, только похрапывает. Умаялся бедняга. Хоть и одна голова у него осталась, а привычки человеческие никуда не делись. Я вот, знаешь, чего думаю, а спим ли мы после смерти?

— Не понял вас?

— Да как бы... Ну, умрёшь ты, скажем, все же когда-нибудь умирают, попадёшь на тот свет... Тут можешь не сомневаться, что попадёшь, — задумчиво проговорил пенсионер. — Но останутся ли после смерти старые привычки? Спать, есть, радоваться, я уже молчу про копулятивные отношения. Мы ещё слишком мало знаем о загробном мире. Знаем только, что этих миров до хрена и больше.

— Фёдор Михайлович, вы на что намекаете? — забеспокоился Афоня.

— Да я о своём. Мне вот, скажем, загробный мир представляется в виде бани по-белому. Хорошая такая баня, рубленая, желательно из липы. Многим такая не нравится, живёт, говорят, недолго, гниёт, а на том свете и гнить-то нечему, одна видимость. И вот представляю я себе, как сижу в предбаннике, распаренный, тело приятно холодит ветерок, а дверь, значит, открыта на улицу, а на улице зелень, видно угол сада, а может, и виноградник, создающий приятную тень, и слышно, как птички поют и всякие жужи летают. Сидел бы так и сидел целую вечность, наслаждаясь тишиной и покоем, — голос у Достоевского задрожал. — Так что я хотел сказать-то? Афонька, ты это...

— Чего, это? Фёдор Михайлович — что с вами?!! Мне можно повернуться и посмотреть?

— Нельзя ещё! — рявкнул пенсионер. — Кудеяр сейчас вроде как в темнице, он заперт и ничего не может сделать, но если ты повернёшься и посмотришь на его вместилище, есть вероятность, что он поработит тебя. Ты у нас, Афоня, сейчас слабое звено в ритуале, поэтому сиди смирно.

— Тогда что вы сказать хотели? Вы же чего-то недоговорили, — настороженно спросил чтец.

— Да я... На всякий случай, — замялся Достоевский. — Руке моей левой каюк, а может быть, и мне лично. Ниже локтя до костей прогорела, а камня всё нет и нет.

Афоня немного помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Фёдор Михайлович сунул руку прямо в потусторонний мир, и, конечно же, Кудеяр не желал отдавать ему часть Гарганты, но что делать в такой ситуации, он не знал. Сейчас он мог только посочувствовать, вот только нуждался ли старый и опытный колдун в его сочувствии?

— А других вариантов вытряхнуть из него камень не было? — на всякий случай уточнил он.

— Извини, но у меня это в первый раз, — ироничным тоном ответил Достоевский. — Было бы больше опыта, поступил бы иначе. Всё одно нам его не убить. Только выкинуть в параллельный мир и надеяться, что на этом его существование завершится. Однако эта падла подстраховалась.

До Афони внезапно дошло, что за грубостью и иронией Фёдор Михайлович скрывает сильную боль. Ему было тяжело, ему было плохо, но он боялся признаться своим товарищам. Может, он и Костомарова поэтому усыпил, чтобы тот не видел, как рука непобедимого борца со всякой нечистью потихоньку превращается в пепел? Ну ещё бы, Леонид Исакович бы сейчас охал, как старая клуша, и требовал прекратить бессмысленное членовредительство. А каково сейчас самому Михалычу? Перебил кучу офирцев, справился с целым отрядом хтони, поймал Колокольного, не заполучив ни одной царапинки, и тут буквально намекает на собственную скорую кончину. Как же невыносимо, наверное, Достоевскому пересиливать собственную гордость.

— Инструкции будут? В случае вашей гибели? — хриплым голосом спросил он.

— Будут, — несколько помедлив с ответом, ответил пенсионер. — Вы должны будете, кровь из носу, дочитать книгу. На верхнем этаже для Костомарова найдётся запасное тело. Если я вдруг окочурюсь, вам придётся завершить начатое. Пацаны должны вернуться. Такова воля Отца.

Сразу после этих слов Достоевский принялся наставлять электронщика, как вести себя с Колокольным после своей кончины. Получалось, что вместилище Кудеяра должно было оставаться в круге из костей до самого возвращения Валеры и Дениса. Смотреть на круг было нельзя, вести себя следовало крайне аккуратно, а ещё желательно с закрытыми глазами и наощупь. Афоне вменялось починить Костомарова, а кроме того, использовать в дальнейшем транспортных роботов. Саркофаги следовало убрать из костницы, перенести системы жизнеобеспечения на другой этаж, а саму костницу замуровать, потому как уж пусть лучше она станет могилой для мерзопакостного Кудеяра, чем для парней. Вероятно, в будущем найдётся способ извлечь камень из куклы, поскольку всем известна его ценность, но сейчас, если у него не получится, то лучше всё оставить как есть.

— Мои останки тоже замуровать здесь, — хрипло наказывал пенсионер. — О деньгах не волнуйтесь. Вам с Леонидом Исаковичем хватит до второго пришествия.

Афоня слушал его вполуха. Он не то чтобы не верил словам Фёдора Михайловича, просто от голода и усталости на парня накатила некая отрешённость, а к ней добавились отрицание и скептицизм. Прямо бабушка талдычит: — «Умру, похороните в чистом, гроб синим бархатом оббейте, он у меня в сундуке снизу лежит, половички мои домотканые, все до одного — золовке, а дядю Митю на похороны не пущать, он прохиндей и бесстыжий пьяница». И стоило только вспомнить детство в деревне, как он заметил, что текст в рукописи изменился. Афоня почитал немного, под бубнёж Достоевского, а потом вдруг хмыкнул и позвал.

— Фёдор Михайлович? Помните, как мы обсуждали с вами вопрос интерактивности Неписаной рукописи? Что, например, она чутко реагирует на всё происходящее вокруг неё?

— Ну?

— Вам письмо от Дениса. Плясать будете?

— Хм. И что пишет?

— Лучше я вам вслух почитаю. Так... Угу...

Парень перелистнул одну страницу вперёд, удостоверился, что всё правильно и это действительно послание в стиле «на деревню дедушке», опустил ненужные подробности приветствия, откашлялся и принялся читать вслух.

*****

...Уважаемый Фёдор Михайлович, вы, конечно, этого никогда не узнаете, но у меня уже давно вошло в привычку составлять вам мысленные послания в минуту сильнейшего нервного напряжения. Валера тоже так делает... Вернее, делал, а когда был пьяный, то, бывалоча, что и кричал матерно, обращаясь непосредственно к небесам, надеясь, что небо так или иначе доставит вам его пожелания. Но знаете, в чём-то он прав. Это же вы нас сюда отправили — по нашему хотенью, по вашему соизволению, ловись, рыбка, большая и маленькая... Вы, так или иначе, являетесь связующим звеном между прошлым и будущим, а все наши поступки, хорошие или плохие, будем считать, произошли в том числе и по вашей вине... Вот не отправляли бы нас в прошлое, и сейчас такого беспредела, который я наблюдаю, никогда бы не было. Честно скажу, за всё время моего пребывания тут я побывал во множестве передряг, а иногда мои дела были совсем уж плохи, но сейчас есть надежда. Я не отчаиваюсь. Нас тут целая дюжина, и всё идёт по заранее составленным планам. Скажу больше, иногда мне кажется, что старик Падла обладает даром предвиденья и зрит будущее, хотя все мои товарищи считают иначе. Я бы хотел многое поведать вам о нашем походе, о том, как нас переправили на тропу Мораны через Гарганту, о том, как Шэнь Су-си выдал мне костяной нож, но думаю, что лучше расскажу вам об этом при личной встрече, которая, как мне кажется, предопределена волею нашего общего отца. Ха-ха. Вы, наверное, будете удивлены, но я теперь знаю, что вы тоже из детей Выродка. И кроме того, я ещё кое-чего знаю, за что вам, вероятно, в будущем придётся ответить. Не забыли ещё тот гараж с рисунками Ежа и Змеи, где, как оказалось, стояла ваша машина? А косточку проклятую не забыли, которую я из салона выкинул? Ну ничего, дай бог, свидимся, и я вам напомню. Сейчас я понимаю, что все мы являемся частью единого замысла, но, положа руку на сердце, уж лучше бы мы ишачили на Лаперуза. Я, знаете ли, до сих пор надеюсь, что это всё сон, что всё происходящее со мной — всего лишь бурное приключение, безопасно пережитое в постели. Я до сих пор жду пробуждения, после которого наступит обычная и привычная жизнь, а вместе с нею — приятное забытьё, когда ты помнишь, что тебе снилось что-то интересное, но не помнишь подробностей. Прямо как со скоморохами. Ведь они же — кто? Артисты и музыканты, зарабатывавшие концертами от случая к случаю, как те же заграничные трубадуры. Ведь одна срань, если вдуматься. Одного поля ягоды, и это всё, что я помню о них из старой обычной жизни. Ну ещё мультфильм «Бременские музыканты». А тут, тут же целая армия. И это никакой не сброд, а целая структура колдунов и всяких чудовищ, с чёткой иерархией, с обозом, со своими обычаями и религиозным культом. А учитывая масштабы их вредительской деятельности, они бы так или иначе засветились в исторических памятниках и источниках. Как же так вышло, что там, в будущем, они оказались преданы забвению? Хотя... Кажется, я уже догадываюсь как и почему. Если это все скоморохи Романа Чёрного, то сегодня им придёт карачун. Да, нас меньше, но мы лучше организованы. Сейчас я вижу, как некая высокая фигура в чёрном плаще приближается к защитному кругу, за которым ждёт Падла. Это и есть Роман Чёрный. Как мы и рассчитывали, он собирается поговорить с нашим безумцем. А я, ваш покорный слуга, жду момента, когда смогу нанести свой коварный удар.

— Нашёл! — счастливым шёпотом произнёс Достоевский. — Ну-ка, подь ко мне, родименький.

— Правда? — обрадовался Афоня и, не отдавая себе отчёта, повернул голову, чтобы посмотреть, хотя ему строго-настрого запретили.

Потом, спустя какое-то время, когда очнулся, парень пытался воспроизвести в памяти, что же точно произошло, когда он посмотрел на круг из костей, внутри которого лежало вместилище Колокольного, но каждый раз память подсовывала ему совершенно противоречивые воспоминания. В одном из воспоминаний безголовая кукла поднялась на ноги и отшвырнула от себя Достоевского словно маленького котёнка, после чего исчезла в клубах вонючего дыма. В другом — у куклы отвалились конечности, скованные костяными наручниками, а вместо них из туловища появились новые, состоявшие из жидкого алого пламени. Кукла хлестнула Фёдора Михайловича наотмашь, а затем побежала прямо к стоявшему столбом Афоне и вцепилась ему в шею огненными пальцами, но что было потом? Кажется, его убили. Сожгли лицо, а может и всю голову, так что она превратилась в пепел. Но было ещё одно воспоминание, где у куклы тоже выросли огненные руки и ноги взамен прежних деревянных, с той лишь разницей, что, когда она отшвырнула Достоевского, у неё появилась голова в виде огненного черепа. И Афоню она не душила, а только отобрала Неписаную рукопись и попыталась сжечь. В любом случае, чем больше он пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. Афоня кашлял, выплёвывая из себя кровавые сгустки, бормотал, словно в бреду, жаловался на какие-то вспышки на солнце и электромагнитные бури, пока ему не сделали укол, после которого он успокоился, а мысли потекли лёгкими облачками. Наблюдая, как Фёдор Михайлович заматывает обрубок левой руки синей изолентой, он отстранённо спросил:

— Это я виноват, да? Он сбежал?

— Я воздержусь от комментариев, — проворчал Фёдор Михайлович, глядя куда-то в сторону.

— И что же дальше?

— Ничего. План остаётся прежним — будем читать книгу.

— Так он же её сжёг. Я сам видел, — простонал Афоня. Достоевский зубами обкусил край липкой ленты, посмотрел на него и выразительно покрутил пальцем у виска, после чего кивнул головой, показывая направление. Афоня послушно посмотрел и увидел, что Неписаная рукопись лежит на полу и с ней всё в порядке.

— Но он же...

— Он в книгу сбежал. Затянуло его, — сообщил Достоевский.

— А как же теперь...

— Не знаю. Знаю только одно: теперь в прошлом — два Кудеяра.

— А камень?

— Ах да. И камня теперь тоже два.