От удара по голове у Афони случилось небольшое сотрясение мозга. В результате он забыл начисто несколько секретных лекций по квантовой механике, зато вспомнил, как учился на повара. А зачем он тогда учился? Хотел научиться готовить ради одной милой, но пухлой барышни — кажется, так? И как же её звали? Алёнка вроде бы, а может, и не Алёнка... Чертовщина какая-то. Перед глазами упрямо маячили суп-харчо, клёцки по-итальянски и татарский бифштекс, а поверх мяса яичный желток. Яркий как солнышко. И сверху бы ещё покрошить мелкорубленой зелени. Эх, вкуснотища...

Когда он очнулся, то обнаружил себя наверху, на привычном уже диване, а рядом, распространяя невыносимое зловоние, храпел в кресле Фёдор Михайлович. Костомаров нашёлся на полу первого этажа, пьяный практически в дрова, но перед тем как упасть и отключиться, он здорово побуянил. Электронщик повертел головой, изучая царившую в доме разруху, отметил разбитый ноутбук, порванные занавески, перевёрнутый стол и поломанные стулья, осуждающе поцокал языком, после чего твёрдо решил — пьянству бой! И твёрдой ногой отправился на улицу, где под навесом возле генератора у него был спрятан спутниковый телефон. Он сделал всего один звонок. Ему нужно было совершенно новое радикальное средство для борьбы с алкогольной пагубой, и отчего-то он знал, у кого его можно достать в самые кратчайшие сроки.

Вернувшись в дом, Афоня ещё раз огляделся и приступил к уборке. Искусственное тело Костомарова было выволочено на улицу и безжалостно помыто. Несколько позднее его нарядили в новенький оранжевый комбинезон по размеру. В точно такой же Афоня одел и хозяина спецхрана, но последнего мыть не стал, а ограничился только уничтожением его старой одежды. Затем он навёл в доме генеральную уборку, выкинул сломанную мебель и заменил её на ту, которую нашёл на складах спецхрана. Закончив с уборкой, он снова спустился в бункер, смиренно прибрался в костнице, где спали Валера и Денис под охраной самого Выродка, проверил их состояние, прикинул, где лучше поставить соглядатай, а потом вернулся на склады. Холодильники и помещения для хранения различных продуктов питания были забиты под завязку, и это не могло не радовать, но раздражало, что сам хозяин ничем не пользовался, предпочитая питаться одной тушёнкой. И потому, проведя тщательную проверку, он решил развлечь себя и компаньонов некоторой готовкой.

Восставшим от тяжёлого похмельного сна был предложен стол, уставленный различными блюдами, приготовленными из консервы и всякой домашней заготовки. Повар несколько переживал из-за отсутствия свежей зелени, но Достоевский и Костомаров восприняли всё как должное и тут же за столом принялись похмеляться. Афоня смотрел на них с недоброй ухмылкой. Ну ещё бы: он же поставил им на стол не только водку, но и портвейн с пивом, а чтобы господа проходимцы чувствовали себя свободнее, под столом стояли ведра для внезапных потребностей. Выпив по паре стаканов и хорошенько захмелев, компаньоны ссорились и хвастались друг перед другом. Электронщик с перекинутым через плечо полотенцем стоял между тем в сторонке и терпеливо ждал. В его руках были блокнот с ручкой, а в голове хитрый план. Он отнекивался от предложений присоединиться и стать третьим, старательно хихикал над шутками Достоевского и поддакивал невнятно жужжащей кукле, а сам ни граммулечки, но, когда требовалось, с удовольствием подливал другим.

Как и следовало ожидать, очередное застолье закончилось дракой, погромом, пьяными слезами и очередным скотским позором. Достоевский заснул, запутавшись в комбинезоне, а Костомаров с переломанными ногами вновь очутился на улице. Он собирался в знак протеста эмигрировать в Израиль, и за это его безжалостно выгнали. Хозяин пытался призвать Талера, но не смог составить нужное построение и лишь мстительно испинал ногами ни в чём не повинное ведро. Кажется, он ещё собирался обоссать знаменитого учёного, но не успел и сходил прямо под себя, но ко всему происходящему Афоня отнёсся уже совершенно равнодушно. Жалеть алкашей не имело никакого смысла, то, что хотелось, он заполучил, а где-то под вечер прилетел вертолёт и сбросил над полем небольшой контейнер. Афоня снова прибрался. Снова заменил мебель, благо было где взять, забил холодильник продуктами на завтра, а компаньонам поставил по целому стакану водки прямо под нос, дабы, проснувшись, те не заморачивались с желанными поисками.

Где-то под утро Фёдор Михайлович разлепил глаза и, обнаружив себя на полу в неудобной позе, первым делом пожаловался на жажду. Зябко ёжась, он перевёл своё тело в сидячее положение и, увидев рядом с собой стакан водки, конечно же обрадовался.

— Спасибо тебе, добрая фея Синявушка, — хриплым голосом поблагодарил он непонятно кого, после чего выпил крепкий алкоголь словно воду.

— Ох, хорошо.

— Доброе утро, садитесь чай пить, — позвал его Афоня, который уже был тут как тут. На всякий случай он не ложился спать и от скуки всю ночь развлекал себя готовкой.

— А чего ты лыбишься? — прищурившись, посмотрел на него Достоевский. — Словно бы я вчера Исакыча в печке сжёг. Неужто правда?

— Нет. Он на улице лежит. Возле крыльца. Вы ему вчера ноги сломали, чтобы он к жидам своим не уехал.

— Ну и правильно, — пенсионер медленно поднялся на ноги, угрюмо посмотрел на стол, который снова был заставлен различной снедью и от которого пахло необычайно вкусно. — А чё это ты вдруг готовить начал? Случилось чего?

— Нет. Просто хочу занять себя полезным делом. Вы бы душ приняли, а потом сразу за стол.

— Сам знаю.

Заметив бутылку пива, Достоевский цапнул её со стола и пошёл на улицу проведать товарища. Выйдя на крыльцо, он ногтем сбил крышку и успел сделать несколько глотков, прежде чем...

— Ой.

Живот как-то нехорошо скрутило.

— Ай. Ух ты, бля!

Он уронил пиво и побежал вперёд, не разбирая дороги. У подглядывавшего за ним в окно Афони заиграла на лице злая ухмылка. Быстро подействовало, а главное, штука надёжная, испытанная на хомячках. Фёдор Михайлович добежал до кустов одичавшей смородины, упал, поднялся, снова упал, а затем завопил подобно дикому зверю, поднимая голову высоко вверх, к самому небу. Это было неописуемо. Это было больше, чем просто боль, ему казалось, что некая потусторонняя тварь вонзила стеклянные когти прямо в живот и теперь медленно крутит по часовой стрелке. И это ему-то?!! Он же любую боль пересилить может. Он хозяин своего тела и реальности, которая его окружает. Кто напал??? Кто посмел??? Что за жуткое проклятие??? И тут то, что сидело внутри него, вырвалось на свободу.

— Ар-р-р!!!

Смородину окатило дождём блевоты, и несчастный куст загорелся. Тотчас над домом стали сгущаться тучи, загрохотал гром, Афоня кинулся к приоткрытой двери посмотреть на буйство стихии. Ого, какая реакция психополя у Михалыча! Интересно, а ураган будет? Создатель Отрезвина предупреждал его о таком. Достоевский уже не мог стоять, он упал на четвереньки возле горящей смородины и без остановки рыгал. Его отрыжка была ужасна, она выходила изо рта в виде маленьких призрачных чертей. Они поднимались в воздух с руганью и кривлянием, вызывая у пенсионера ещё большие страдания, а тут ещё ветер усилился, в небесах засверкали молнии, а потом полило сверху так сильно, что Афоня невольно отпрянул и на всякий случай притворил дверь. Хера се. Словно зубастого опивца казнили. Говорят, когда такого уничтожают, сразу погода портится и дождь как из ведра.

На всякий случай он проверил чайник, тот ещё был горячий. Электронщик почесал затылок, подумал и решил подготовить для страдальца смену белья. Притащил новый комбинезон, полотенца. Да может, и к лучшему, что начался ливень, размышлял он, Михалыч поорёт, прочистится, а заодно и помоется. Тем временем промокший до нитки пенсионер понял, что подыхать лучше там, где сухо, и медленно пополз назад. Возле дома он наткнулся на знакомые ноги.

— Исакыч...

Кукла сидела под крыльцом и безучастно смотрела на брошенную бутылку пива.

— Давай в дом, — слабым голосом попросил пенсионер.

— А смысл? — совершенно человеческим голосом произнесла кукла. — Ты думаешь, тебя прокляли? Так я скажу тебе, это была фарма. Гадский рукожоп подсунул нам Отрезвин. Я эти шутки знаю. Теперь моя душа чиста как белый снег, а жить на чистую душу... Лучше бы ты, сука, меня вчера отослал к Талеру.

Достоевский непонимающе вытер мокрое лицо рукой. Какой нахер Отрезвин? Какая фарма? Его не берёт никакая зараза! Что за выдумки!

Костомаров повернул к нему голову и грустно сказал:

— Михалыч, ты, конечно, монстр легендарный, но против этого средства никто не сдюжит. Я вот выпил и теперь понимаю. Моя бывшая жена, ты её знаешь, из НИИБК, принесла однажды домой пилюли с работы. Я потом год не пил. А сегодня утром вижу стакан... Выхлебал по привычке, и прям такая ностальгия напала. Всю родню вспомнил, до самой последней прабабушки.

Фёдор Михайлович застонал.

— Пришибу гниду. Своими руками убью и развею по ветру. Вот же ублюдок малолетний. Афоня!!!

— Не надо, — Костомаров схватил его за руку. — Это бессмысленно.

— Отвянь!

Пенсионер в запале отбросил его руку, по-пластунски заполз на крыльцо и, отворив дверь ладонью, попытался подняться на ноги. Ох и штормило, но он справился. Электронщик хоть и испугался, но виду не подал. Вместо этого он подал Достоевскому полотенце.

— Убью! Убью, а потом поймаю твою душу и посажу в жабу! А ту жабу скормлю аисту, которого потом скормлю анаконде, потом прокручу всё в фарш, чтоб твоя душонка с животными перемешалась, и всё это скормлю собакам. Но и этого для тебя будет мало, позорный предатель! — захрипел пенсионер и, вытянув вперёд руки, пошатываясь, пошёл на него.

— Это было ваше решение. Собственное, — отступая назад, ровным голосом отвечал Афоня. — Вчера вам было стыдно за всё, и вы попросили меня дать вам средство от пьянства. Вот я и заказал...

— Пиздёж! Не мог я такого ляпнуть, а ну признавайся, супостат: на кого работаешь? Я из тебя, паскуды, все жилы вытяну. Я тебя, падлу, в глиста вселю, и будешь ты вечно жить в разных жопах. По-настоящему!

— Да чё вы меня жопами всё пугаете! У вас геморрой, что ли? Больная тема? Вот ваша расписка. Читайте. И подпись ваша! — Афоня показал Достоевскому лист бумаги, вырванный из блокнота. Пенсионер, злобно пыхтя, выхватил бумажку и принялся читать, смешно шевеля губами, а электронщик с независимым видом сел за стол и налил себе чаю. Хоть конфет перед смертью пожевать — и то за радость. Хотя... Чего это он сам себя накручивает? Ничего ему этот страшный дедушка не сделает. Проверено уже, хе-хе, на хомячках.

Фёдор Михайлович прочитал, побагровел и, взревев подобно медведю, разорвал вредную бумагу в клочья.

— Вот! Вот тебе мой ответ! Вот тебе моя роспись!

— Садитесь лучше чай пить, — голосом праведника попросил Афоня.

— Вот тебе!!! — Достоевский сунул электронщику под нос кукиш. — Не бывать такому, чтобы какой-то фуфломицин превзошёл мою биологию! А ну давай сюда водку, я её сейчас при тебе выпью, щенок! Я тебе сейчас докажу!

Афоня покорно опустил руку под стол и достал оттуда бутылку столичной. Завладев родимой, пенсионер несколько успокоился, зубами сгрыз пробку и, взболтав бутылку для куража, поднёс её ко рту, намереваясь выпить. И всё. Рот закрылся. Прямо как в сказке — по усам текло, да в рот не попало.

— Позитивная реморализация, — прокомментировал с невозмутимым видом Афоня, наблюдая за ним. — Активное вещество содержит частицы так называемой Божьей Кары, оно не выводится из организма и накапливается в коре головного мозга. Так мне рассказывали, по крайней мере...

— Ах, сука! — в изумлении обернулся к нему страдалец. — Таблетки со вкусом ангела мне подсунул, да?!! А ну гони противоядие!

— Нету противоядия. Дальше всё будет зависеть от вашего организма. Как он приспособится и всё такое. Постепенно эффект спадёт, но у всех это по-разному. Кто-то три месяца, кто-то полгода, а кто и больше.

— Сколько? Полгода? Бляха-муха!

Сказав эти слова, Достоевский поставил бутылку на стол, а сам уселся на пол и, обхватив голову руками, горестно застонал. На его стоны приполз Костомаров и принялся утешать товарища.

— Ты не хнычь, Михалыч. Я же пережил это, и ты переживёшь.

— Как? Как пережить? Я думал, этих в спячку отправлю, а сам отдохну. Водки целый вагон привёз, коньяку всякого, мне куда это всё девать? Горе мне, горе!

— Неужели вы целый год собирались пить? — не поверил Афоня.

— Я на пенсии. Понимаешь, на пенсии! Это была моя собственная радость, может, единственная в этой жизни, а ты меня её, мразь, лишил! — жаловался Достоевский. — А теперь я тебя за это жизни лишу. Вот только кару тебе побольнее выберу.

— Не получится. Отрезвин вызывает позитивную реморализацию, — сообщил Леонид Исакович, явно сочувствуя. — Ты теперь не сможешь убивать кого попало. И ещё приступы совести обострятся, я же знаю. Жена-то моя, падлюка, жива.

— Ну раз мы всё обсудили, давайте торт есть. Я вам ночью торт испёк, на сухом молоке, — предложил электронщик.

Достоевский поднял голову вверх и снова завыл, теперь уже обречённо.

*****

Конечно же, в тот день никто, кроме Афони, чай пить не стал. Достоевский пошёл в душ и отмокал там до самого вечера. Костомаров несколько раз навещал его, проверяя, не вскрыл ли тот себе вены, а то в запале всякое бывает. Откройте, Фёдор Михайлович, не молчите, вам надо выговориться, не держите в себе. Но тот в ответ только рычал и ругался. Леонид Исакович понимающе вздыхал и возвращался к Афоне. В отсутствие собутыльника его неприкаянная душа тоже страдала, но, поскольку Достоевский не хотел общаться, ему пришлось найти общение в лице рукожопа. Афоне был сделан выговор за издевательство над товарищами по спецхрану, но потом учёный смилостивился и поблагодарил парня за то, что тот починил его речевой аппарат.

— Ну что вы, пустое, — отвечал тот, занятый установкой Соглядатая. — Мне просто надоело ваше жужжание, а голос я вам подобрал такой, почти такой, как у вас был при жизни.

— Вы извините меня, Афанасий, я бываю порой весьма груб, — попросил у него прощения Костомаров. — Мне всё время кажется, что вы, молодёжь, думаете только о танцульках, а не... Я был не прав насчёт вас. И хотя вы обошлись с нами весьма жестоко, подсунув нам Отрезвин, но мне проще думать, что вы сделали это ради общего дела, а не из каких-то эгоистичных побуждений.

— Лучше бы за ноутбук извинились, — проворчал электронщик. — Лишили нас дорогого оборудования, а ещё интеллигентный человек.

Костомаров потупился.

— Согласен. Тут я поступил необдуманно. Моя вина.

— И всё из-за вина, — поддакнул Афоня.

— Нет. Из-за Достоевского. В пьяном угаре мне пришло в голову подсчитать ущерб, нанесённый от чтения рукописи, и я испугался. Вы не поверите мне, конечно, я мертвец, но я испугался.

— При чём здесь рукопись?

— Да всё при том же. Не надо было её читать.

Электронщик с подозрением посмотрел на учёного — было видно, что того беспокоит некая тайна и он желал бы её выдать, но сомневался, и потому парень предпочёл не доставать его своими расспросами. Захочет — расскажет. А если нет, то тоже хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. А тут ещё Достоевский заявился. В старомодном костюме, в белой рубашке навыпуск, злой как тысяча чертей, и тут уж учёный окончательно скис.

— Чая не буду! — пробурчал с порога Фёдор Михайлович. — Соку мне, мандаринового.

— Сейчас, пару минуточек, — попросил электронщик.

Пенсионер грузно уселся за стол. Придирчиво пощупал самодельную скатерть из полиэтиленовой плёнки, пофыркал, после чего придирчивым глазом посмотрел на колдовское устройство для передачи изображения.

— Дожили. Сначала фиксатор, потом проектор, а с него на соглядатай. Кругом одни костыли, словно в богадельне.

— А таскаться туда-сюда лучше, что ли? — с вызовом в голосе спросил Афоня. — Разрешение вы дали, а дальше уж я... Оборудовал нам удобства.

— Хуйня все эти удобства, — решительно заявил пенсионер. — Голыми мы в этот мир приходим и голыми на тот свет уходим. Тем более что внизу нас Выродок охранял. А тут...

— Мандариновый я не взял. Есть морковный, будете? — предложил электронщик, заглядывая в холодильник.

Фёдор Михайлович в ответ только тоскливо вздохнул.