Иногда, просыпаясь после тяжёлого и долгого сна, вспоминая свои сновидения, кажется, что будто бы прожил целую жизнь где-то там, в другом мире. А когда тебе привиделось, что этих жизней прошло целые тысячи? Что тогда? Чему верить? Где правда, а где ложь? Мозг утешает, он говорит — было и было. Это же всё прошло и более никогда не случится, да и было ли? Ты в этом точно уверен? Пройдёт совсем немного времени, и всё будет в голове иначе. Память — это калейдоскоп в руках бешеного ребёнка. Память — это разноцветное, лоскутное одеяло, которое постоянно перешивает и подрезает забывчивая старушка. Память — это вредная импульсивная подружка, шепчущая в ухо не то, что хочется, а то, что совсем не надо. Чего ты вспомнил? Ты вспомнил, как тряс за бороду бога Зевса и пинком скидывал с Олимпа повелителя морей Посейдона? Нет, это был точно сон. Как и поход морской армады к острову Авалон, как и строительство пирамиды в честь фараона Валеры, как и хвост Сунь Укуна, который ты оторвал ему за предательство. А куда они тогда шли? В Западный Рай? А кто такой Сюаньцзан? Кажется, козёл какой-то... Столько воспоминаний. А стоит посильнее тряхнуть головой — и всё перемешается. Стоит только чихнуть — и всё забудется... Но ведь так не должно быть? Что-то же должно остаться? А, точно: останется то, что мы не хотим, и то, за что нам потом всю жизнь стыдно. Останется вилка в ключице Ваньки Степанова. Второй класс, сентябрь, школьный обед и запись в дневнике красной пастой — «Тыкал в одноклассника вилкой».

Валера не хотел верить. Сил, чтобы верить, более не имелось. Он не верил синему небу, в прозрачной высоте которого парила большая хищная птица, он не верил соломе, на которой лежал, не верил комарам, вежливо покусывающим его за икры, а более всего он не верил стонущему рядом Денису и спине Максимильяна, который снова исполнял роль их возницы.

«Враньё, — отстранённо размышлял он. — Всё вокруг меня — сплошное враньё. Мы погибли под завалами. Мы сотни раз погибали там, и наша кровь сочилась между камней, словно вишнёвый сок. Нас убивали жёны, мы травились их сердцами, мы заболели животом и сдохли, попробовав предателя Засаду-Серебреника. Мы провалились в бездну, мы падали со скалы, и нашей плотью пировали акулы, мы тонули в зыбучих песках, мы проваливались в болото, мы умирали от неизлечимых болезней в корчах и муках и почти всегда в мухах. Ненавижу этих мух... Вот обязательно в рот надо лезть, к умирающему... Тьфу!»

Валера выплюнул неосторожного слепня, целясь в возницу.

— Доброго утречка, мои хорошие, — не оборачиваясь, отвечал тот.

— Да чтоб тобой крокодилы подавились, — пожелал Валера, закрывая глаза. — Киданул нас, помойка вонючая. Бросил на произвол судьбы, променял нас на мешок золотом, падла барсучья.

— Лайся, лайся, выскажи, что на сердце твоём, внучок. Теперя можно, — необычайно ласковым голосом разрешил Максимильян.

Рядом в очередной раз застонал Денис и принялся жаловаться. Он ныл о том, что они всё ещё на тайной тропе и до сих пор не вышли из морочьего тумана.

— Бесы. Бесы нас за нос водят, — убеждённо говорил он.

Валера приоткрыл один глаз, посмотрел и понял, что его друг совсем плох. Волосы поседели, щёки ввалились, глаза, словно у юродивого, горят и готовы сбежать от своего хозяина, а харя закопчённая, словно бы он на асфальтовом заводе всю жизнь пыхтел. А в чём это он? Почему он выглядит как капуста?

На всякий случай он ощупал себя и тоскливо вздохнул. Не привиделось. У него точно такая же одёжа, как у Дениса, — вся из пожухлых листов. Одно неловкое движение — и она рвётся, потому как вместо ниток листья скреплены тонкими травянистыми жилками. И обуви никакой нет. Всё, Валера, никакой ты больше не молодец — ты отныне голубец.

— Как оно, семейная жизнь? Смачно ли? — полюбопытствовал возница.

— Иди нахер! — почти хором ответили ему пассажиры.

— Зато быстро и весело. Всегда бы так. Хе-хе-хе, — не растерялся Максимильян.

Денис привстал, оглядел окрестности и снова лёг, закрывая лицо ладонью.

— Это невыносимо, я так и знал, мы по-прежнему на тропе, — прошептал он.

— Нет, он вернулся на тропу после того, как нас подобрал, — почти так же тихо ответил его напарник.

— Уверен?

— Угу. Это другая телега. В моей нычка с шишками была.

— А горы? Там впереди горы.

— Не всё ли равно? Горы, моря, пустыни... Где-то впереди нечто большое и могучее. Я закрываю глаза, а оно маячит передо мной красным пятном. Я словно бы посмотрел на сварку, и мне хочется плакать... На глаза давит.

— У меня то же самое, — прошептал Денис. — Мне кажется, это он. Выродок. Он ждёт нас.

— Да и плевать.

Некоторое время они молчали, делая вид, что спят. Денис не выдержал первым:

— А ты запомнил, чем всё закончилось? Мы спасались, спасались, куда-то ехали, бежали, взбирались на гору, я убил богиню, обещавшую мне здоровье и долголетие взамен спасения её жизни, потом всё заново и так без конца. И вдруг мы здесь, в телеге валяемся. Голова ноет невыносимо. У тебя так же?

Валера крепко зажмурился. Как тут лучше ответить? Может, соврать? Не то чтобы он не хотел поддержать товарища и подтвердить общие видения, нет, дело было в другом: он не знал, как отвечать правильно. Возможно, впервые в жизни. Он помнил, как всё закончилось: очередная картинка перед глазами смялась, словно плёнка из целлулоида, обнажив синий экран, а через мгновение пришло и понимание, что он лежит на спине в телеге и смотрит в небо. Обрывки последнего образа повторяющегося кошмара некоторое время ещё топорщились в уголках глаз, дрожа, словно от ветра, и постепенно истаяли, оставив после себя некое неприятное чувство потери. Где-то он про это читал: про мужика и пакет, из которого вырвался на свободу взъерошенный цыплёнок, а может, и не цыплёнок, а может, это был пирожок с котёнком. Мужик укусил пирожок, а оттуда на него котёнок мяукает. Лучше уж промолчать, а то ещё, не дай бог, себе самому признаться, что от всего случившегося напрочь поехала крыша.

— Валера???

«Мы — цыплята, брошенные в электрическую мясорубку. Нас должно было переломать и превратить в фарш. Мы и стали фаршем. Много раз нас прокручивали и перерабатывали, пока не пришёл тот, кто решил за нас нашу судьбу. Некто могучий и добрый. Давший нам жизнь и указавший правильное направление. Он. Это была его рука... Он сказал нам: — „Борись. Борись за право жить, забери это право у других, если потребуется, твоя жизнь не важнее других, но тебя не должны волновать подобные мелочи. Рассуждения и альтруизм — удел сытых и защищённых. Мы не государство. Мы не князья. Мы не рабы. Мы — пример победившей эволюции. Выживи, победи и дай потомство, которое превзойдёт тебя, такова воля батюшки вашего. Стань зверем. Стань рыбой. Стань птицей. Стань червём, если надо. А коли и этого будет мало — стань богом. Делай то, что велит тебе твоя голова, ибо она никогда не посоветует тебе плохого... Голова. Нам нужно жить своей головою...“»

— Ну, Валера!!!

— Чего ты пристал? У тебя своей головы, что ли, нету? Не нервируй меня, — огрызнулся он.

Максимильян понимающе захихикал.

— А ты чего ржёшь? Мы к тебе не пойдём. Своими головами жить будем, — злобно сказал Валера.

— Так и надо, — мелко закивал старик. — Вы должны сами определиться, куда вам и какой головой жить будете. Выродок-батюшка даст вам положенный выбор, ну а дальше вы всё поймёте. А насчёт Барсуков ты всё же покумекай: наш клан по всему континенту, акромя того, мы самые богатые и умеем из кого надо верёвки вить.

— О чём он? — не понял Денис.

— Чего непонятного? Это было испытание. Вся эта прогулка по тропе, бутерброды с ушами, сердца наших жён. Деня — с нами сыграли в тёмную, заставили делать грязную работу, а потом волей Выродка выпустили на волю. Сейчас, наверное, Засада, Наина и Присцилла сидят в своём Тартаре и икают от возмущения. Думают, наверное, — «Как же нас наебали». Они-то считали себя приближёнными к высшему свету, а их взяли и зачмызгали. Нет, я понимаю, всё во имя эволюции, но осадочек, извините, остался.

— Но...

— Рожа Костромская спецом свалил с тропы, углядев скоморохов. Тупорылый волчий пастырь нипочём бы его не одолел, вот в чём шутка. Он как-то спровоцировал скоморохов. И те послали за ним Засаду. И ежу понятно, что пастырь выбрал бы нас после того, как мы разделились. А мы разделились. Пастырь погнался за нами и вышел на территорию сестёр, заигрался в душегуба и после того, как получил от нас звездюлей, оказался схвачен и похищен вместе с нами. Но что сподвигло его так поступить? А нас? А сестёр? И ответ крутится на языке — нас пасли. Сестёр вывели на нас, пастыря вывели на нас, а нас тупо использовали, чтобы потом якобы спасти.

— Не может быть?!! — ахнул Денис и в негодовании обернулся к вознице. — Как же вам не стыдно?

— Ась? — старик сделал вид, что будто бы не понимает.

— Деня, дубинки нарочно не работали против Засады. Они нужны были, чтобы потянуть время. И вот ты мутузил его, мутузил, пока не прибежала твоя любимая всем желудком Наиночка. Видишь — он отпирается. Плечиками задёргал. Не я, мол. Однако хочу напомнить, Рожа сам нам намекал изначально — «Придёт серенький волчок, ты сожри его бочок». К чему бы это? А к тому, чтобы мы его скушали, при определённых условиях. Он из нас, гадина, чудовищ сделал при помощи вот таких вот закусок. Смекаешь, а?

— Смекаю. Надо бы кое-кому в морду дать, — с намёком в голосе подтвердил Денис.

Максимильян покорно вздохнул, пошарил в ногах и подал пассажирам бурдюк, в котором плескалась какая-то жидкость.

— В морду всегда успеется. Лучше хлебните, чего боженька нам послал.

Валера забрал бурдюк и, вытащив пробку, недоверчиво обнюхал горлышко.

— На портвейн похоже.

— Вино пополам с кальвадосом, — объяснил старик.

— Не отравлено? — с подозрением спросил Денис.

Максимильян в ответ только презрительно хмыкнул. Он немного подождал, пока внучки утолят жажду, а затем снова вернулся к своим обязанностям.

— Мнительные вы слишком. Испытание прошли добре, самое время отдыхать, а всё одно чего-то опасаетесь. Мы же друзья, я вам это ещё в Верхотурье говорил. Да, мы следили за вами и ждали вашего возвращения из тверди земной. Мы переживали за вас, любовались, гордились вами. А ну как свернули бы вы с нашей дороженьки? Что тогда? Окрутили бы вас авалонские кикиморы, и уехали бы вы с ними жить туда, где раки зимуют. Чем не жизнь, а? На правах рабов бабских. Жили бы себе под хозяйским сапожком — горя не мыкали. Но у нас порядок такой: должен претендент пройти огонь, воду и медные трубы, дабы познать себя и обрести новые силы. Учение — оно такое. Не бывает лёгким то, что труднее всего. Вот и вы потрудились на славу, переродились в настоящих богатырей. Не понимаете ещё своей силушки, да это ничего, скоро поймёте, — неторопливо говорил он.

Богатыри, сидючи в телеге, слушали его и хмуро переглядывались.

— На что это он намекает? — буркнул Денис.

— Знамо на что. Помнится, в легенде про Илью Муромца калики перехожие живой водицей богатыря отпаивали, так вот, я думаю, сия водица из колодца, в котором утонул по пьяни сам Святогор. Иначе, ну откуда тогда на Руси богатырям взяться? Нашли, значит, Добрыня Никитич и Алёша Попович на перепутье дорог огромную живую голову, голова давай дуть на них, а они обиделись и её ням-ням... Так появилась легенда о Соловье-покойнике, — язвительно отвечал Валера.

— Чушь несёшь, Валерий Васильевич, — ухмыльнулся Максимильян.

— Может, и чушь, но тех, кто за нами идут, как раз так и называют. Добрыня и Алёшка. Волк и Медведь. Вот, всё жду, когда они носы свои нам покажут, — проворчал Валера.

Денис недоверчиво посмотрел было по сторонам и тоже напрягся.

— Чуйка заработала, — прошептал он. — До волка верста будет, а медведь близёхонько.

— Они нас слышат, — подтвердил Валера и кивнул на возницу. — Через уши Максимильяна. Так, значит, нашли добры молодцы сапоги-скороходы и сговорились ими поужинать. Ох и дюже от них воняло, да не убоялся запаха и хвори падучей Алёшка Поповский сын, або с детства был приучен к гороху и всяким греховным злакам. Закинули сапоги в котёл, залили водицей болотной и ну варить шесть часов кряду, пока от голода слюнями не подавились. Вышел супец наваристый, приправ никаких не нать, только от того запаха померла окрест вся скотина вместе с последней повивальной бабкой, отчего у княжьей дочки Марьяны Простодырой случился непорочный выкидыш. Но и тот послед в дело пошёл, добавили его добры молодцы к сапогам и, стуча ложками, споро приступили к делу...

Максимильян бросил вожжи и приложил ладони к ушам, но было уже поздно. Обиженный сын Выродка появился будто из-под земли и, рыча по-звериному, утащил из телеги наглого болтуна. Денис рванул следом и, приземлившись ему прямо на спину, попытался провести удушающий приём, но его стряхнули, словно котёнка. Падая, он успел заметить, как Валеру гвоздят кулаком по морде, катают в пыли и пребольно пинают ногами, и всё это происходит с умопомрачительной скоростью.

Кувыркнувшись несколько раз, Денис распластался пузом на траве и тут же нашарил рукой небольшую каменюку.

«Сейчас или никогда», — подумал он, крепко сжимая камень, но подняться не вышло. Кто-то пребольно наступил на кисть и заставил его разжать пальцы. Денис повернул голову и увидел краем глаза другого сына Выродка. Волка Добрыню. Как же он так быстро версту одолел? А может, обман? Близко он был, а думалось, что далеко. Хитро. Выучиться бы такому.

— Смирно лежи, ханыга. Двое дерутся — третий не мешай, — посоветовали ему.

Но Денис и смирно лежать — это совершенно несовместимые понятия. Послушно расслабив руку, он льстиво улыбнулся, демонстрируя покорность, но стоило только Волку убрать ногу, как парень сгруппировался, перевернулся на бок и сбил противника ловкой подсечкой. Добрыня только глазами захлопал от удивления, а Денис, углядев на его груди амулет на шнурке, вцепился в него как клещ и начал душить. Волк захрипел, а потом вдруг перестал сопротивляться и ударил ладонями под рёбра, да так больно, что вождь краснокожих на несколько секунд забыл, как дышать.

— А ну хватит! Хватит, я сказал! Волею отца нашего! — взревел Максимильян, и драчуны, недовольно ворча, начали расходиться в стороны.

Медведь Алёшка хлюпал разбитым носом и яростно поглядывал на Валеру, который теперь был совсем голый и в синяках. Одежда из листьев разлетелась во время драки.

— Ёж ебучий, — злым голосом произнёс он.

— Чо, укололся, медведушко? — ехидным голосом отвечал Валера.

— Да чо тебе надо-то было? Чо? Мы вас охраняли! Чо ты нас лаять-то начал?

— А «чо» по-китайски, попка. Смотрели, как мы пластаемся, подглядывали за нами, ехидничали, но теперь я всё знаю. Теперь моя очередь похихикать, — сплюнув кровью, отвечал Валерий Васильевич.

— Нам было приказано. Мы не вмешиваемся в судьбу, — обиженно взревел Алёшка и в поисках поддержки посмотрел на Максимильяна. Тот кивнул.

— Выродок так решил, а мы, дети его, лишь проводники его воли. Ты зря оскорбляешь братьев своих, но если желаешь — ругай меня.

— Тебя не интересно. Тебе триста лет в обед. Тоже мне охраннички, — проворчал Валера и мотнул головой. — Садитесь в телегу. Вместе и выпьем.

Волк и Медведь переглянулись, пожали плечами и посмотрели на возницу, по всей видимости спрашивая разрешения. Максимильян досадливо махнул рукой.

— Да уж садитесь. Ладно, чего там. Вина на всех хватит.

Как ни странно, но Валера забрался в телегу последним. Он замешкался, поскольку только теперь заметил впереди горы. Они были высокими, с белыми шапками ледников, и от них веяло холодом.

«Вот мы и добрались, — с удивлением отметил он. — Надо же, столько всего произошло, а кажется, что из Верхотурья выехали совсем недавно. Какие же они большие, эти горы. Аж дух захватывает».

Краем уха он услышал, как Добрыня говорит его напарнику.

— К змеям, значит, пойдёшь.

— С чего это?

— Дерешься уж больно подло.