Глава 40.

*Кира*

Запах пороха и влажной земли, треск раций, мигание сине-красных огней, выхватывающих из темноты неподвижные тела в черных мешках – еще несколько месяцев назад я и подумать не могла, что моя жизнь станет такой…

Оглядываюсь в поисках сына и… почти сразу нахожу его. Он сидит, прислонившись спиной к колесу бронемашины, и смотрит на свои руки, будто пытаясь убедиться, что они все еще его.

– Миша…

Он поднимает голову. В свете фар его лицо кажется высеченным из камня – грязное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами… В его взгляде никакого страха, лишь бездонная усталость. Мой мальчик устал бояться… Он слишком долго ждал смерти, а сегодня… победил ее…

– Мам, – его голос хриплый, севший. – Ты цела?

Опускаюсь рядом с ним на корточки и обнимаю за плечи… Под плотной тканью его куртки – напряженные, как канаты, мышцы.

– Цела. Ты как?

– Не могу пока привыкнуть к жизни без вечного ожидания, – шепчет он. – Мам, я поверить не могу, что все это… сделала ты.

– Не я, сынок. Если бы не Роман, у меня ничего не получилось…

– Ты, мам… Я твой вечный должник, я тебе обязан жизнью… Ты рискнула, поверила и все бросила… Не опустила руки.

– Мишка, сынок… Никогда не говори так. Я тебя всем сердцем люблю, и ничего ты мне не должен. Хватит о грустном, скоро мы вернемся домой из этого ада.

К нам подходит майор Белов, окидывая нас внимательным взглядом.

– Поздравляю с освобождением, – произносит он без тени эмоций. – Для вас все закончилось. Почти.

– Что значит «почти»? – поднимается Миша, приосаниваясь в присутствии старшего по званию.

– Это значит, что вы все – свидетели по делу государственной важности, – чеканит Белов. – Ближайший месяц вы проведете на специальной базе. Допросы, следственные мероприятия, проверки. Мы должны исключить факт вашего сотрудничества с боевиками.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Сотрудничества? Майор, вы в своем уме? Мой сын – солдат. Нас здесь пытали.

– Это стандартная процедура, доктор Волошина. Для всех без исключений, – отрезает он. – До окончания проверки контакты с внешним миром запрещены.

– Родственники должны знать, что мы живы, – спокойно, но настойчиво говорит Роман, подошедший к нам.

Белов на секунду задумывается.

– Хорошо, разрешаю один звонок. Говорить будете в присутствии дежурного, проходите в штабную машину.

Меня вызывают первой. Миша идет следом. Я набираю мамин номер дрожащими пальцами. Зачем звоню? Скорее всего, она и не вспоминает обо мне… Прыгает вокруг Олега и Лены и радуется жизни...

– Мама! Это я! Мы живы! Миша со мной!

– Господи… Кира, Кирочка, доченька. Мне сообщили, что и ты пропала без вести. А Миша… Неужели, ты его нашла?

– Нашла, мам. Не могу разглашать подробности, но… С нами все хорошо.

После шквала ее рыданий и вопросов я передаю трубку сыну.

– Бабушка, – нетвердо говорит он в трубку. – Это я, Миша. Да, это точно я! Почему голос такой грубый? Ну… Я же давно взрослый, бабуль. Живой, здоровый… Да, руки и ноги целые. Не знаю, когда приедем, да… Мы позже сообщим.

Он отдает телефон мне.

– Мама, как вы? Как Лена?

– С Леной плохо, дочка… Она в больнице… Врачи говорят, антигрупповой конфликт… Какая-то, черт бы ее побрал, несовместимость матери и плода по группе крови.

– Мама, какой конфликт? У Лены и Олега первая группа крови. Конфликта быть не может, это исключено.

– Я не знаю, Кирочка, они так сказали… Она две недели в больнице, капают ее…

– У них и резус-факторы одинаковые. Ладно…

Отец ее ребенка – не Олег, ежу понятно… Но маме я, конечно, об этом не говорю.

– Ваше время вышло, – говорит офицер. Я выхожу из машины, оглушенная. Ради чужого ребенка Олег меня предал, так выходит? Да и Лена… Не верю, что она не знала…

– Доктор Волошина, ваша машина, – взмахивает он ладонью в сторону старенького УАЗа. Солдат, пройдите вон к тому грузовику.

Мы замираем. Я хмурюсь и ищу глазами Романа.

– Мы едем вместе, – говорю я.

– Приказ – размещать всех раздельно, – бесстрастно отвечает офицер. – До окончания проверки вы не будете контактировать друг с другом.

Миша делает шаг вперед, заслоняя меня.

– Я с матерью, – его тон не терпит возражений. – Она бросила все и приехала меня спасать.

К нам подходит майор Белов.

– Солдат, выполнять приказ, – его голос не предвещает ничего хорошего. – С вами будут работать отдельно. Так положено.

– На каком основании? – спрашивает Миша, глядя майору прямо в глаза. – На основании какой статьи устава вы разлучаете меня с матерью после того, как мы вместе выбрались из плена?

– На основании интересов следствия, – давит Белов. – Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Девять месяцев ты пребывал в логове предателей. Так что… В машину, быстро!

Два спецназовца делают шаг к Мише. В глубине его глаз вспыхивает холодная ярость человека, кого снова пытаются лишить свободы.

– Миша, не надо, – шепчу я, боясь, что он наломает дров.

Он переводит взгляд на меня. На секунду в его глазах проскальзывает бессилие.

– Мам… Это же снова тюрьма…

– Нет, сынок. Ты герой, а не предатель! И следствие совсем скоро разберется в этом. Ничего не бойся.

Миша кивает и расправляет плечи, уверенно направляясь к грузовику. Не сопротивляется больше… Да и зачем? Сейчас мы все равно никому и ничего не докажем…

Меня подталкивают к другому УАЗу. Дверь захлопывается. Через стекло я вижу, как мой сын – взрослый мужчина, солдат, не сломленный бандитами, исчезает в салоне другой машины.

Рома стоит поодаль, ожидая своей участи… Его брат и второй раненый лежат на носилках, окруженные медиками.

Я не плачу – сижу в темноте пропахшего дизелем салона и понимаю одну простую вещь: нас не спасли, а переместили из одной тюрьмы в другую.

Без решеток, но с такими же глухими стенами. Штурм закончился, а война за свободу – нет. Она только началась…