Глава 33.
*Кира*
Пытаюсь освободить руки, но ни черта не получается…
– Не трогайте его, умоляю!
– Сиди смирно, – рявкает грубый голос бойца в черной балаклаве.
Я замираю, а надо мной нависает Коля.
– Остынь! Ее не трогать.
Он сплевывает на пол, рядом с лицом Романа.
– У меня двое трехсотых. Тяжелые. Ты врач?
Судорожно сглатываю, пытаясь унять дрожь. Мой взгляд мечется к Роману. Он все так же лежит на полу, беспомощный и избитый. Страх за него пересиливает мой собственный.
– Да, врач, – голос звучит на удивление твердо. – Я помогу вашим людям, но у меня есть условие.
Коля ухмыляется, обнажая ряд прокуренных, неровных зубов.
– Условие? Ты не в том положении, цыпа, чтобы ставить условия.
– Его, – киваю на Романа, и в груди все сжимается. – Вы его больше не тронете. Если с ним что-то случится, я и пальцем не пошевелю. Умрут ваши раненые.
На несколько секунд в подвале повисает тишина. Коля смотрит на меня, потом на Рому… Тот молчит, но я чувствую его тяжелый, предостерегающий взгляд на себе…
– Ладно, – наконец, бросает Коля, скрипнув зубами. – По рукам, док. Пока ты нам нужна, твой вояка будет жить. А теперь подъем. Пошли.
Двое боевиков грубо поднимают нас на ноги. Мы выходим из сырого подвала. Нас ведут по территории элеватора. У них здесь… цивильно: работает генератор, под навесом темнеет длинный, сооруженный из досок стол…
– Веди их в дальний барак, к остальным, – приказывает Коля одному из своих людей.
«К остальным». Мы не единственные пленники.
Нас вталкивают внутрь длинного, приземистого строения. Здесь полумрак, запах сырости и немытых тел. Вдоль стен на нарах сидят и лежат люди – женщины, старики. Их глаза пустые и полные безнадежности. Они смотрят на нас, новых пленников, без всякого интереса.
И в этот момент время останавливается.
В дальнем углу, на нижних нарах, сидит молодой мужчина. Широкие плечи обтягивает рваная куртка, голова со светлыми, коротко стриженными волосам, опущена. Он медленно поднимает голову, и мир раскалывается на «до» и «после».
Лицо осунувшееся, с резкими, незнакомыми мне скулами, но глаза… Эти серо-голубые, серьезные глаза принадлежат моему сыну.
Восемь месяцев назад в военкомат ушел двадцатилетний мальчишка, почти юноша, с мягкими чертами лица и искорками в глазах. Я не верила, господи… Не позволяла другим говорить о нем, как о погибшем… Страдала от неведения, тосковала и надеялась на чудо…
И оно, наконец, случилось…
Передо мной сидит не мой мальчик – воин – незнакомый, опасный на вид мужчина с глазами моего сына.
– Ми… Миша… – сиплю чуть слышно. Хочу закричать так, чтобы прогнившие стены барака задрожали, но из горла рвется сдавленный хрип… Я делаю шаг к нему, мои ноги подкашиваются. Давай же, Кира, поднажми! Я должна броситься к нему и убедиться, что он не мираж!
Мой мальчик, Мишенька…
Живой, живой, господи… И я его нашла…
– Ми… – сиплю я, встречая затуманенный взгляд сына.
Миша видит мой шок и отчаянную готовность сорваться, и в его глазах вспыхивает ужас.
Он неуловимо, одним наклоном головы останавливает меня. Его взгляд кричит без слов: «Мама, нет! Не сейчас. Держись. Не выдавай нас».
Миша подносит палец к губам, молчаливо приказывая мне замолчать…
Мой мальчик превратился в мужчину, который даже здесь, в плену, думает не о себе, а о том, как защитить меня.
– Что ты там бормочешь, дрянь? – грубо толкает меня солдат.
– Ничего, ничего… Просто… закашлялась. Здесь нет окна? Комнату нужно проветрить.
– Не трогать врачиху, сказал же, – орет Коля.
Я впиваюсь ногтями в ладони так, что чувствую боль. Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы соленый вкус крови вернул меня в реальность. Повинуюсь приказу сына, заставляя себя оторвать от него взгляд и посмотреть на Колю с маской безразличия.
– Ну что, док, насмотрелась на свое будущее жилище? – ухмыляется Коля, кажется, не заметив ничего. – Пошли, поработаешь.
Рому бросают в дальний угол. Он стонет от боли, а у меня замирает сердце…Господи, дай мне сил выстоять… Вынести все это…
Коля тащит меня за собой. Я иду как марионетка, не оборачиваясь, но всем своим существом чувствуя взгляд сына…
Меня приводят к раненым.
– Огнестрел, – сообщает Коля. – А у второго осколочное…
Второй – совсем молодой парень… Может, это Кирилл?
– Мне нужны антибиотики, обезболивающие, хирургический набор… – диктую список ровным голосом. – Раненым нужна срочная помощь, я прооперирую их сегодня, если вы достанете все необходимое…
– Будет тебе все, – кивает Коля. – А теперь можешь идти обратно, в барак.
Он отпускает меня. Я иду назад в сопровождении худощавого, высокого солдата… Коля и его люди остались у раненых.
Напряженно вглядываюсь в темноту пространства, чувствуя, как в груди разливается неподдельное счастье… Даже если нас убьют – я нашла своего мальчика и не выпущу из объятий до последней минуты своей жизни…
Я не бегу – поднимаю руки и неуверенно иду навстречу, врезаясь в его грудь. Слезы затапливаю глаза, я их даже не смаргиваю…
– Мишенька… Мой Миша, сыночек… Родной мой, золотой… Я знала, что ты жив, знала…
Мои руки смыкаются на крепкой, напряженной спине сына. Это объятие не матери и ребенка, а двух выживших, нашедших друг друга в аду.
– Мамочка… Мама моя…
Он обнимает меня в ответ, и его руки – сильные, уверенные – прижимают меня так, словно он боится, что я снова исчезну. Я чувствую, как его тело мелко дрожит.
– Мам… – шепчет он мне в волосы, и в этом единственном слове вся его боль и любовь. – Я знал, что ты меня найдешь.
Я отстраняюсь, беру его лицо в ладони. Оно колючее от щетины. Я провожу пальцами по жестким линиям его скул, шраму у виска, которого раньше не было. Смотрю в его глаза и вижу в них месяцы ада.
– Рома, это мой Миша… Я нашла сына, Ром…
– Кира, я так рад… Я сразу понял, что это он… – прочистив горло от нахлынувших чувств, шепчет Роман.
– Кирилла сильно зацепило, – протягивает Миша. – Тебя водили к нему, мам… Я потом все расскажу тебе. Все… Остальных убили.
– Сынок, я уверена, что нас спасут… Мы не одни сюда пришли, с нами проводник и…
– Я бы не был так уверен, – тихо произносит Рома, стирая струящуюся из ссадин кровь. – Проводник мог нас заложить.
– Мам, нам отсюда не выбраться самим.