Глава 25.

*Кира*

Грузовик останавливается на разбитой площадке перед полуразрушенным зданием бывшей школы. Выпрыгиваю из кабины, и мои ноги едва не подгибаются от увиденного…

Господи, сколько же их?

– Доктор! Сюда! – кричит мне парень в окровавленном халате поверх камуфляжа. – Вы Волошина? Мы вас ждали!

Я киваю и подхожу ближе. Роман идет следом, прикрывая мне спину.

– Я Леша, санитар. А там, – он машет рукой в сторону, – Света, медсестра. Нас всего двое осталось. Доктор Петренко… его утром накрыло. Отвезли в госпиталь.

Алексею на вид лет двадцать, не больше… Интересно, почему он здесь?

– Сколько? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Двухсотых – одиннадцать. Трехсотых – семь. Тяжелых – четверо. Все живые стабильные, до госпиталя доедут.

– Показывай, – говорю я.

Он ведет меня к крытому брезентом ряду. Каждый шаг дается с трудом, сердце колотится, как запертая в клетку птичка…

– Кира, – тихо произносит Роман. – Я могу помочь с опознанием, если хочешь.

– Нет, – отвечаю я. – Спасибо, Ром, но… Это моя работа.

Леша откидывает брезент, а я опускаюсь на колени перед первым бойцом… Прижимаю пальцы к сонной артерии – тишина. Рукой провожу по его векам, закрываю глаза… Снимаю жетон, а Леша записывает идентификационный номер в специальный журнал. В нагрудном кармане нахожу свернутый вчетверо лист с написанным на нем именем…

– Записывай, – говорю я Леше, а мой голос начинает предательски дрожать. – Соколов Андрей Викторович, 1998 года рождения…

Диктую, а у меня перед глазами стоит мой Мишка… Боже, за что мне все это? Может, он тоже лежал где-то… вот так…

– Доктор? – Леша смотрит на меня с тревогой.

– Дальше, – выдыхаю я.

Второе тело, третье, четвертое… Я диктую имена, фамилии, годы жизни, названия части… У одного в нагрудном кармане – фотография девочки лет пяти. «Папа, я тебя люблю» – написано детским почерком. У другого – недописанное письмо. У третьего просто нет лица.

– Иванов Сергей Петрович, 1985 года…

Седьмое тело – совсем молодой парень… Лицо в копоти, на виске зияет рана.

Леша объясняет:

– Этого с поля только что привезли. Сразу к двухсотым.

Я по привычке прикладываю пальцы к шее и… замираю.

– Леша, – шепчу я.

– Что, доктор?

– Он живой.

Леша таращит на меня глаза.

– Не может быть. Его командир взвода списал. Сказал – все.

– Пульс слабый, нитевидный. Но он есть! – кричу я, срывая с раненого бронежилет и разрезая форму.

– Роман!

Он подбегает через секунду.

– Что?

– Он живой. Помоги мне его перенести. Срочно. Где тут можно работать? – кричу я Леше. – Где угодно! Стол, любая поверхность!

– В подвале школы есть… там Петренко работал. Свет есть, генератор работает.

– Вперед! – рявкаю я.

Роман подхватывает парня под плечи, Леша – под ноги. Я бегу рядом, зажимая рукой рану на его виске.

– Света! – кричу я в пустоту, и из-за угла появляется бледная девушка с округлившимися глазами. – Стерильные перчатки, инструменты, физраствор, кровоостанавливающее, все, что есть и быстро!

Тусклая лампочка под потолком мигает в такт работе генератора. Света суетится, застилая поверхность стола одноразовой пеленкой.

– Кладите сюда. Аккуратно.

Роман и Леша опускают парня на стол. Наклоняюсь к нему, слушаю дыхание.

– Пневмоторакс, – констатирую я. – Осколочное в грудь, плюс контузия. Череп цел, но сотрясение тяжелое. Главное сейчас – грудь.

Света протягивает мне стерильные перчатки. Здесь все по-простому: никаких мониторов, анестезии в ампулах с дозатором и ассистента-хирурга.

– Роман, – говорю я, не глядя на него. – Тебе придется быть моим вторым ассистентом. Если откажешься – он умрет, не дотянет до госпиталя.

– Говори, что делать, – решительно произносит он.

– Помой руки, обработай спиртом. Перчатки получишь у Светы. Ты будешь держать ему голову и подавать мне инструменты, которые я назову. Леша, ты – на капельнице. Ставь физраствор на максимум. Света, измеряй давление каждую минуту.

– Есть, – хором отвечают они.

– Леша, ты знаешь его? Кто он?

– Кравцов Дмитрий Олегович, – отвечает Леша. – Ему двадцать два года.

– Дима, – говорю я ему, хотя он и без сознания. – Дима, слышишь меня? Ты выживешь, я тебе обещаю. Ты слышишь? Димочка, держись…

Возвращается Роман, Света помогает ему надеть перчатки… Он встает напротив меня.

– Готов, Кира, командуй.

– Скальпель.

Света вкладывает мне в руку инструмент.

– Делаю торакоцентез. Нужно убрать воздух из плевральной полости, чтобы легкое расправилось. Роман, держи его за плечи. Если очнется от боли – будет дергаться.

Я делаю надрез между ребрами. Слышу характерный свист выходящего воздуха, вставляю дренаж.

– Давление? – спрашиваю я не отрываясь.

– Семьдесят на сорок, – отвечает Света.

– Низкое, но держится, это хорошо.

Ввожу зажим в раневой канал. Осторожно, миллиметр за миллиметром… Чувствую кончиками пальцев, как инструмент касается металла осколка.

– Близко к крупному сосуду, – бормочу я себе под нос. – Очень близко. Если зацеплю – все.

Пот заливает мне глаза. Роман молча протягивает руку и вытирает мне лоб ватным тампоном…

– Дыши, доктор, – тихо говорит он. – Ты можешь.

Я киваю, задерживаю дыхание и тяну.

Осколок выходит – зазубренный, размером с фалангу пальца… Я бросаю его в металлический лоток.

– Кровотечение!

Тут же зажимаю сосуд, накладываю лигатуру, тампонирую.

– Давление, Света?

– Восемьдесят на пятьдесят. Поднимается!

– Ушиваю.

Дыхание парня становится ровнее, к щекам приливает румянец…

– Все, – говорю я наконец, отступая от стола. – Стабилизирован. Если довезете до госпиталя за два часа – будет жить.

Я стягиваю перчатки, бросаю их в таз и отступаю… Господи, он ведь могу умереть на столе. Кто бы за это отвечал? Медленно сползаю по стене на пол, обхватывая колени руками, и начинаю реветь…

Просто слезы текут и текут, и я ничего не могу с этим поделать.

– Леша, Света, готовьте его к транспортировке, – слышу я голос Романа. – Машина приедет через полчаса.

– Так точно!

– Капельницу не снимать. Аккуратно его несите. Я через минуту буду.

Они выходят. Я слышу, как удаляются их шаги. Роман опускается передо мной на корточки. Я не поднимаю головы, просто нет сил… Все это – слишком для меня…

– Кира, посмотри на меня.

Я медленно поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня так, как никто и никогда не смотрел – с восхищением и благодарностью. И с чем-то еще, что я боюсь назвать...

– Ты только что вытащила его с того света, – говорит он тихо. – Голыми руками, без ничего. Ты понимаешь, что ты сделала?

– Его чуть не закопали, Роман, – всхлипываю я. – Его чуть в общую машину к двухсотым не загрузили. Если бы я не пощупала пульс… Если бы я просто, как все, посмотрела и кивнула…

– Но ты пощупала.

– А сколько таких, Роман? Сколько таких, кого не пощупали? У которых пульс еще был, а их уже…

Он не отвечает, потому что ответить нечего.

– Ему двадцать два, – шепчу я. – Двадцать два, Роман. У него мама где-то есть. Жена, может быть, девушка. Он будет жить. Он будет ЖИТЬ, Ром…

Роман протягивает руку и осторожно, больши́м пальцем, утирает слезу с моей щеки.

– Я никогда не видел, чтобы работали так, – говорит он. – Я видел медиков на войне и… Очень хороших, талантливых… Но так… Ты не врач, Кира, ты – чудо.

– Я просто делала свою работу.

– Нет. Это была не работа. Это было… – он подбирает слово. – Это было сражение, и ты его выиграла.

Я смотрю на его уставшее лицо и глаза, в которых отражается тусклый свет лампочки.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Без тебя я бы не справилась. Ты держал его и подавал инструменты. Ты…

– Я ничего не делал. Я просто стоял рядом.

– Ты был рядом – этого достаточно.

Он молча протягивает мне обе руки. Я вкладываю в них свои – испачканные чужой кровью, дрожащие, и медленно поднимаюсь… Только что этот подвал стал местом, где жизнь победила смерть.

– Нам пора, – говорит он наконец, не отпуская моих рук. – У нас еще есть дело. Помнишь? Сейчас только покормлю тебя и отчаливаем…

– Помню, – говорю я. – Пойдем.