Грифоны несли их обратно к Санкт-Петербургу.

Сначала дорога казалась почти мирной. Под ними тянулись тихие пригороды, влажные от утренней росы сады, крыши домов, узкие улицы и редкие машины, которые двигались так спокойно, будто мир ещё не понял, что с ним происходит. Воздух был прохладным, прозрачным, а небо над ними светлело той особенной белой петербургской ясностью, в которой ночь будто не уходит, а просто растворяется в утре.

Наталья сидела на своём грифоне уверенно, хотя ещё несколько часов назад сама не поверила бы, что может привыкнуть к такому. Её белая рубашка трепетала на ветру, красная юбка ложилась складками по спине живого крылатого зверя, а пальцы спокойно держались за густую тёмную гриву. Грифон слушался её без поводьев, без команд, без всякой видимой причины — так естественно, будто они знали друг друга много лет.

Луису повезло меньше.

Его грифон летел рядом, но временами делал это с таким независимым выражением морды, словно считал пассажира неприятным, но временно допустимым грузом. Луис сначала держался за золотое основание крыла, потом за гриву, потом снова за крыло, и каждый раз казалось, что он выбирает наиболее подходящий способ ухватиться, при этом избегая риска падения.

— Наталья! — крикнул он, когда грифон резко нырнул вниз и тут же поднялся обратно. — Как вы научились их укрощать?

Она повернула голову. Ветер растрепал несколько прядей у её лица, и улыбка вышла почти беззаботной.

— Я не училась.

— Прекрасно. Очень обнадёживает.

— Мне не нужно их укрощать, — сказала Наталья. — Они подчиняются моим капризам.

Луис посмотрел на её грифона, потом на своего.

— Вашим капризам?

— Да.

— То есть моя жизнь сейчас зависит от вашего настроения?

Наталья сделала вид, что задумалась.

— В общих чертах — да.

Луис крепче вцепился в гриву.

— Тогда я официально прошу вас находиться в хорошем настроении хотя бы до приземления.

Она рассмеялась.

Смех получился лёгким, живым, неожиданно близким. Луис услышал его сквозь ветер и сам невольно улыбнулся, хотя сидел на существе, которое явно мечтало доказать, что гравитация всё ещё существует. После всего, что случилось за последние сутки, этот короткий смех показался ему почти чудом. Не спасением города, не мистическим резонансом, не волей Санкт-Петербурга — просто смехом женщины, рядом с которой даже полёт на упрямом грифоне становился терпимым.

Они снизились, чтобы лететь ближе к дороге. Так было легче ориентироваться. Внизу блеснул мокрый асфальт, промелькнули дорожные знаки, редкие утренние машины и длинная полоса шоссе, ведущая к городу.

Наталья посмотрела на Луиса внимательнее.

— Вы правда верили Дмитрию Петровичу?

Луис помрачнел.

Грифон под ним почувствовал перемену и чуть выровнял полёт, будто даже ему стало ясно, что вопрос неприятный.

— Верил, — сказал Луис. — Долгое время. Он был одним из тех людей, кто умел говорить о городе так, будто действительно его слышит. Не как чиновник, не как карьерист, не как человек, который хочет власти. Как исследователь.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что ошибался.

Он посмотрел вперёд, туда, где за дальними крышами уже угадывалось дыхание большого города.

— Я никогда не думал, что он нас обманет. Тем более что использует службу небесных дел для такого. Мы работали с аномалиями, изучали их, спорили, ошибались, но всё это должно было служить городу. А не тому, кто решил, что может забрать город себе.

— Осторожно! — вдруг крикнула Наталья.

Снизу резко выскочил грузовик. Он шёл по дороге быстрее, чем следовало, и его высокая будка пронеслась так близко к грифону Луиса, что крылатый зверь взвился вверх с обиженным рыком. Луис едва не съехал набок, чудом удержался и выругался так тихо, что Наталья не разобрала слов.

Зато грифона она поняла прекрасно.

Он повернул голову к дороге и издал длинное, сердитое рычание, в котором было столько выразительности, что даже без перевода становилось ясно: водитель грузовика только что услышал очень древнее мнение о своём стиле вождения.

— Что он сказал? — спросил Луис, пытаясь снова сесть нормально.

Наталья прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Лучше вам не знать.

— Настолько плохо?

— Он возмущён.

— Это я понял.

— Особенно его задело, что грузовик с московскими номерами.

Луис на секунду замолчал.

Потом посмотрел на Наталью.

— Серьёзно?

— Совершенно.

Грифон снова рыкнул вниз, явно добавляя что-то про столичных водителей, дорожную культуру и моральное падение современного транспорта.

Наталья не выдержала и рассмеялась. Луис тоже. Смех сорвался у них почти одновременно — не громкий, не совсем беззаботный, но настоящий. В этом смехе было облегчение, усталость, страх и что-то тёплое, что появлялось между ними всё чаще, хотя оба пока делали вид, что заняты исключительно спасением города.

— Кажется, ваш грифон плохо относится к Москве, — сказал Луис.

— Он просто ещё не знает, что я тоже оттуда.

— Думаю, он сделал для вас исключение.

— Конечно. Я же управляю его капризами.

— Вашими капризами.

— Не спорьте с резонантом.

Луис поднял руку, сдаваясь.

— Даже не собирался.

Они снова набрали высоту.

Дорога осталась ниже, машины превратились в маленькие движущиеся точки, а утренний воздух стал шире и холоднее. Впереди уже поднимался Санкт-Петербург. Сначала он был лишь серой полосой на горизонте, потом стал сетью крыш, потом — огромным, тяжёлым, невероятным организмом из воды, камня, света и памяти.

Но теперь город был не таким, каким Наталья видела его вчера.

Что-то в нём изменилось.

Ещё на подлёте она почувствовала это телом. Не глазами — глубже. Будто под кожей прошёл слабый электрический импульс. Город звал её, но не так, как раньше. Теперь в этом зове было не таинственное любопытство, не игра, не осторожное касание. Теперь в нём слышалась тревога.

Санкт-Петербург страдал.

Наталья крепче ухватилась за гриву грифона.

— Луис…

— Я вижу.

Они поднялись выше, и перед ними открылось зрелище, от которого даже ветер будто замер.

Над городом висели его части.

Не обломки. Не руины. Не хаос разрушения. Всё было гораздо страшнее и красивее.

Фрагменты Санкт-Петербурга плавали в воздухе, словно кто-то начал разбирать город на драгоценные воспоминания и поднимать их к небу. Над крышами висел огромный дворцовый массив, окружённый золотистым сиянием. Чуть дальше медленно дрожал в воздухе театр с торжественным фасадом, будто музыка, заключённая в его стенах, пыталась удержать камень от исчезновения. Ещё выше, в прозрачной утренней дымке, парил другой музейный дворец — строгий, светлый, изящный, с тем достоинством, которое не исчезает даже тогда, когда земля уходит из-под фундамента.

Между ними висели фрагменты оград, лестниц, колоннад, старых фасадов, арок и мостовых пролётов. Не всё сразу узнавалось, и от этого становилось ещё тревожнее. Город словно терял не отдельные здания, а собственные мысли. Кто-то вытаскивал из него память, слой за слоем, и каждая поднятая часть оставляла внизу пустоту, которую невозможно было заполнить обычным камнем.

Золотые лучи тянулись от центра, где в утреннем свете угадывался стеклянный купол Дома Зингера. Они расходились по небу, как нити огромной паутины. Одни лучи уже удерживали захваченные фрагменты, другие только искали новую цель, скользя по крышам, площадям и линиям улиц. В этих лучах не было грубой силы. Они действовали почти бережно, почти красиво — и именно поэтому казались особенно чудовищными.

Наталья смотрела на это, не в силах произнести ни слова.

Внизу Санкт-Петербург просыпался.

В окнах зажигался свет. Люди подходили к окнам, открывали форточки, замирали в халатах, с чашками, с телефонами в руках. Улицы ещё оставались почти пустыми, но город уже больше не мог скрывать происходящее. Его тайная жизнь прорвалась наружу так широко, что никакая служба, никакая полиция, никакая привычка не замечать странного уже не могла вернуть всё обратно.

Грифоны замедлили полёт.

Они не рычали. Не фыркали. Даже не двигали крыльями так резко, как раньше. Оба словно понимали, что видят не просто опасность, а оскорбление. Кто-то тронул то, что принадлежало городу. Кто-то решил, что может поднять память в небо и назвать это защитой.

Луис был бледен.

— Они действительно это сделали, — сказал он. — Не просто эксперимент. Не попытка. Они начали разбирать город.

— Зачем? — прошептала Наталья.

— Чтобы управлять им. Если забрать ключевые узлы памяти, можно заставить город отвечать не тому, кого он выбрал, а тому, кто держит его символы.

Она повернулась к нему.

— То есть Дмитрий Петрович хочет стать хозяином Санкт-Петербурга?

Луис посмотрел на висящие в небе дворцы.

— Думаю, он уже считает, что стал им.

Наталья почувствовала, как внутри поднимается гнев. Не вспышка капризной обиды, не ревность, не страх. Другой гнев. Тихий, глубокий, почти не её собственный. Он шёл откуда-то снизу, из каналов, дворов, старых стен, из воды и камня, из того самого огромного живого пульса, который она недавно почувствовала впервые.

Город просил не жалости.

Он просил остановить это.

Грифон под Натальей расправил крылья шире, и золотой блеск пробежал по перьям, как огонь.

— Он злится, — сказала она.

— Ваш грифон?

Наталья медленно покачала головой.

— Город.

Луис посмотрел на неё.

На мгновение она снова стала для него не просто Натальей, не просто женщиной, которая ревновала, спорила, смеялась и смотрела на него так, что у него сбивались мысли. Сейчас в её лице было что-то большее. Не холодная сила и не театральная избранность. Скорее живая связь, тонкая и опасная, через которую весь Санкт-Петербург будто пытался вдохнуть.

— Что вы чувствуете? — спросил он.

Наталья смотрела на парящие фрагменты города.

— Будто кто-то вырывает страницы из книги, которую я ещё не успела прочитать. Будто я не знаю всех слов, но всё равно понимаю: так нельзя.

В небе вспыхнул новый луч.

Он прошёл далеко впереди, скользнул над крышами и остановился на секунду, выбирая следующую цель.

Грифоны одновременно рванулись вперёд, но Наталья удержала своего движением руки. Не приказом. Не силой. Одним внутренним желанием.

— Нет, — сказала она. — Мы не бросимся туда вслепую.

Луис впервые за полёт посмотрел на неё не как на женщину, которую нужно защитить, а как на человека, за которым можно идти.

— У вас есть план?

Наталья медленно вдохнула.

— Пока нет.

— Хорошее начало.

— Зато у нас есть грифоны, ваша драматическая капитан, мой плохой характер и город, который, кажется, очень разозлился.

Луис посмотрел на сияющие лучи над Санкт-Петербургом.

— Для начала сойдёт.

Наталья повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, белая рубашка сияла в утреннем свете, красная юбка горела ярким пятном на тёмной спине грифона. В серо-голубых глазах уже не было растерянности, с которой она ночью открывала дверь полиции хаоса. Страх остался, но теперь он больше не управлял ею.

— Тогда летим, — сказала она.

Грифоны сорвались вперёд.

Под ними лежал город, который пытались украсть по частям. Над ними светлело небо, рассечённое золотыми лучами. А впереди, среди крыш и сияния, ждал Дом Зингера — место, где один человек решил, что может присвоить себе волю Санкт-Петербурга.

Наталья больше не была случайной москвичкой в чужом городе.

И Луис, глядя на неё в полёте, понял это окончательно.