ДЖУД ГРЕЙВЗ

Мне не нужно открывать глаза, чтобы знать, где я. Моё тело уже помнит. Свет в подвале яркий, как дерьмо, и эти оковы слишком тугие. Я трясусь от того, что мне не дали утреннюю дозу.

Сейчас, наверное, уже день.

Дрожь в руках — это не страх, правда. Мои нервы, кажется, горят, каждый вдох царапает горло. Я сгибаю пальцы против оков и чувствую, как металл впивается в запястья.

Неторопливые и уверенные шаги раздаются позади. — Хорошо, — спокойно говорит Алексей. — Ты проснулся. Ты отключился после первого раунда.

Я не отвечаю, потому что челюсть сжата слишком сильно для слов. Яркий экран телефона внезапно вспыхивает передо мной, и я сначала не смотрю на него. Я знаю лучше. Моё тело уже начало реагировать в любом случае.

— Понимаешь, — продолжает Алексей, — я был чрезвычайно терпелив с тобой. Больше, чем хотелось бы. Но я верю в тебя.

Изображение становится чётче на периферии.

Она.

Это не новое фото. Старое с её Instagram. Её голова слегка наклонена, мягкая улыбка. Похоже, в её студии. Моя грудь сжимается до того, как мозг успевает вмешаться. Дыхание сбивается. Мышцы напрягаются. Он собирается —

Боль взрывается в руках.

Вздох вырывается из горла вопреки мне. Зрение расплывается, звёзды взрываются за глазами, когда электричество разрывает моё уставшее тело.

— Наблюдай, — приказывает Алексей. — Твоё тело понимает правду раньше, чем ты.

Ток отключается.

Я задыхаюсь, пот собирается на спине, сердце колотится, будто пытается вырваться из рёбер. Я заставляю себя открыть глаза и посмотреть. Её лицо снова появляется в фокусе.

— И всё же, — продолжает Алексей, — ты настаиваешь на том, чтобы цепляться за идею, что она… невинна. Хорошо.

Я тяжело сглатываю. Язык кажется толстым и тяжёлым.

— Она не такова, — просто говорит он. — Она слабость. Обуза. Отвлечение, которое стоило тебе всего. Она — причина твоей боли.

Ещё один разряд. Короче, но острее.

Я кричу, прежде чем могу остановиться, моя спина выгибается против оков. Зубы стучат, когда это заканчивается, унижение жжёт сильнее, чем боль.

— Эта девушка — причина, по которой ты сейчас сидишь здесь, — продолжает Алексей беззаботно. — Чувствуешь боль. — Пауза. — И она будет продолжать быть причиной этого, пока я не выбью её из твоей головы, мальчик.

Экран меняется. Другое изображение. Другой ракурс. Другой день.

— Скажи мне, — мягко говорит он, — как долго ты ещё позволишь ей управлять твоей жизнью? А?

Моя голова бессильно падает вперёд. Я слабо качаю ею.

Нет.

Остановись.

Это не —

Снова боль. Дольше.

Зрение белеет. Что-то животное царапает моё горло — ярость, страх или горе, я не знаю, что именно — и когда это наконец прекращается, я рыдаю. А затем, хуже боли... проскальзывает мысль. О… ней.

Почему ты просто не оставишь меня, блядь, в покое? Я ненавижу видеть твоё лицо.

Я замираю.

Это не моя мысль. Не может быть.

Ужас разливается во мне, холоднее всего, что Алексей сделал со мной до сих пор. Я зажмуриваюсь, будто могу раздавить её обратно в ничто, но она уже здесь, эхом отдаваясь в моём бесполезном черепе.

Алексей довольно гудит. — А, — шепчет он. — Вот так. — Он отходит на мгновение. Куда — понятия не имею. Я всё ещё дрожу. Я слышу движение слева. Я открываю глаза достаточно, чтобы увидеть двух мужчин, прислонившихся к дальней стене, руки скрещены, они смотрят на меня, будто я грёбаный экспонат.

Один из них улыбается так, что меня тошнит. — Красивый мальчик больше не выглядит таким крутым, — говорит он забавно. Его тёмные глаза — тревожный контраст с его короткими бело-светлыми волосами.

Другой не говорит. Он просто позволяет своему голубому взгляду скользить по моим рукам, груди, горлу, будто решает что-то. У него чёрные волосы, коротко остриженные.

— Здесь другие правила, — легко добавляет первый. — Ты больше ни под чьей защитой.

У меня падает желудок. Я смотрю мимо них и вижу Адриану, стоящую у двери, руки плотно обхватывают её. Её глаза встречаются с моими на полсекунды, прежде чем она отводит взгляд, челюсть дрожит. Она плачет с тех пор, как меня затащили сюда. Боясь остаться одна, она заставила себя прийти, хотя ненавидит это. Они тоже смотрят на неё.

Безмолвный наконец наклоняется вперёд, отталкиваясь от стены. — Расслабься, — говорит он, насмешливо-нежно. — Если мы решим что-то с тобой сделать, мы накачаем тебя наркотиками. Ты всё равно не вспомнишь.

Дикий страх просыпается во мне от этого. Пульс ревёт в ушах, пока я проверяю оковы. Двое мужчин продолжают изливаться слюнями при виде меня. Алексей наконец возвращается с бутылкой воды. Но это не то, что мне нужно. Мне нужна доза. Не говоря ни слова, рука Алексея хватает мои волосы и дёргает голову назад. Воду вливают мне в горло, я борюсь, чтобы не захлебнуться и не закашляться.

— Хороший мальчик, — хвалит он, отступая с садистской усмешкой.

Я смотрю на него, сердце колотится. Бедная штука всё ещё думает, что борется со смертью. Именно тогда я по-настоящему понимаю, что моё тело больше не моё. И то, во что они меня превращают... происходит быстрее, чем я думал.

Меня отстёгивают без предупреждения. Просто внезапное отсутствие давления и резкий прилив крови обратно в конечности, от которого я шиплю сквозь зубы. Запястья горят, плечи кричат. Я едва успеваю встать на ноги, как рука сжимает мой затылок.

— Не так быстро, — мягко говорит Алексей. Бутылка появляется перед моим лицом. Это прозрачное стекло без этикетки. Я точно знаю, что это, прежде чем крышка откручивается. — От боли, — добавляет он, почти доброжелательно.

Я качаю головой раз. Это всё, что я получаю, потому что он всё равно наклоняет. Водка заливает рот, резкая и обжигающая, выливаясь на подбородок, когда я кашляю. Он не останавливается. Моё горло сводит, инстинкт включается, и я глотаю, просто чтобы это прекратилось. Это жжёт до самого низа, поджигая пустой желудок.

— Подчинись.

Я не борюсь во второй раз. Не могу. К тому времени, когда он убирает бутылку, моя голова парит где-то над телом.

— Видишь? — говорит Алексей. — Я забочусь о своих мальчиках. Ведь так? — Он смотрит на двух мужчин, которые отлипают от стены и приближаются.

— Иди, — говорит один из них, крепко сжимая мою руку.

Адриана сразу подходит ближе, просовывая руку под мою. Её тело напряжено, но она не отпускает. Она держит голову опущенной, пока они выводят нас, её плечо прижато к моему боку, будто она удерживает меня на ногах одной лишь силой воли.

— Такая красивая пара, — шепчет другой мужчина, когда нас толкают к гостевому дому. — Вам стоит быть осторожными с тем, что вы здесь едите.

Я смеюсь под нос. Это выходит сломано и невнятно.

— Еда, вода, — лениво продолжает он. — Всё может вырубить вас. Несчастные случаи случаются. — Его взгляд скользит по Адриане так, что моё зрение краснеет. — Мы бы не хотели, чтобы вы пропустили… визит. Уверяю вас, это было бы запоминающимся, сладкая.

Адриана отшатывается.

Они смеются, оставляя нас у двери.

Внутри я едва добираюсь до ванной, прежде чем начинаю раздеваться, руки трясутся слишком сильно, чтобы быть полезными. Я включаю душ и прижимаюсь лбом к плитке, дыша сквозь вращение.

Боль ушла. Водка сделала своё дело.

Адриана присоединяется ко мне без слов, вставая под струю и направляя меня полностью под воду. Розовое стекает в слив, пока она смывает кровь с моих рук, рёбер, плеч. Она снова плачет.

— Мне так жаль, — шепчет она, осторожно оттирая. — Джуд… мне так жаль.

Я закрываю глаза и позволяю ей делать это. Позволяю себе удерживаться на ногах тёплой водой и единственными знакомыми руками, которые у меня остались.

Когда мы наконец заканчиваем, мы одеваемся в тишине. Спортивные штаны и футболка на мне, пижама на ней. Мы замечаем, что ужин доставили, он стоит на обеденном столе. Но никто из нас не двигается, чтобы прикоснуться к нему.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — внезапно говорит она.

Я стону, потирая лицо. Мне нужна доза. — Не сейчас. Пожалуйста.

Она встаёт на моём пути. — Нет. Я больше не могу это скрывать. — Её руки трясутся. — Ты возненавидишь меня, — говорит она. — Ты уже ненавидишь, но… это будет хуже.

Я щурюсь на неё, комната покачивается. — Выкладывай, Адриана.

Она выравнивает дыхание. — Ты никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе, Джуд.

У меня пустеет грудь. — Что? — ровно спрашиваю я.

— Нолан подстроил это, — шепчет она. — Всё. Тело. Улики. Угрозы. Ты никого не убивал — ему просто нужно было, чтобы ты верил, что убил. Чтобы контролировать тебя.

Мой мозг щёлкает, и моё тело двигается быстрее, чем мысли успевают догнать. Я вжимаю её в стену, предплечье у её головы, грудь вздымается, когда я загоняю её в угол. — Ты хочешь сказать, что вся моя грёбаная жизнь, — рычу я, — была основана на лжи?

Она зажмуривается, испуганная. — Джуд —

Я бью кулаком в стену рядом с её головой. Штукатурка трескается, боль взрывается в костяшках. — Я стал этим, — выдавливаю я, голос ломается, — потому что вы, ублюдки, мне солгали?

Я снова бью в стену. И снова. Затем мои силы иссякают, и я падаю вперёд, лбом на её плечо, неконтролируемые рыдания вырываются из меня. Моё тело складывается внутрь себя, небоскрёбы рушатся, ничего не остаётся перед лицом полного разрушения.

Мне было двадцать. Я был напуган. Я думал, что я убийца. Я… мог бы уйти. Я мог бы быть свободным.

Всё было ложью.

Ложь, ложь, ложь —

Когда я наконец отстраняюсь, моё лицо разбито. Её не намного лучше. Мы смотрим друг на друга, как незнакомцы, пережившие одну катастрофу. Я отворачиваюсь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё, и направляюсь в гостиную. Мне нужен мой грёбаный набор. Сейчас. Я трясущимися руками открываю его, отчаянно нуждаясь в чём-то, в чём угодно, что утянет меня вниз и заставит это всё, блядь, остановиться. Когда игла входит и героин заливает вены, одна мысль крутится безостановочно...

Я стал грёбаным монстром ни за что.

Я не осознаю, что стою, пока уже не качаюсь. Комната наклоняется вбок, стены дышат взад-вперёд, как в тот раз, когда я съел слишком много грибов, и что-то горячее и кислое ползёт по горлу. Желудок сжимается так сильно, что я задыхаюсь. Я шатаюсь вперёд, босые ноги шлёпают по полу, плечо врезается в дверной косяк.

— Джуд—? — Голос Адрианы мгновенно взлетает. Позади слышны панические, беспорядочные шаги. — Эй, что случилось? Ты принял слишком много? Поговори со мной —

— Я в порядке, — рявкаю я, даже когда зрение сужается. — Я сказал, я —

Я не добираюсь до унитаза. Я падаю на колени вместо этого, руки упираются в холодную плитку, когда моё тело полностью предаёт меня. Тошнота накатывает, и меня выворачивает резко, весь позвоночник выгибается, когда желчь и водка выжигают путь наружу. Горло сводит, слёзы выступают на глазах, пока желудок продолжает сокращаться, даже когда больше нечего отдавать.

Руки Адрианы бесполезно парят у моих плеч. — О боже, Джуд —

— Я сказал тебе, — давлюсь я, снова задыхаясь. — Это не передозировка.

Я не знаю, почему это так много для меня значит. Не то чтобы это теперь имело значение, блядь. Пот выступает на спине, кожа холодная и липкая. Героин как масло в венах. Он притупляет боль в рёбрах, плечах и тех местах, где они причинили мне боль ранее. Но он не касается того, что происходит в моей голове. Мои мысли начинают зацикливаться, пропуская, как заевшая пластинка.

Ложь.

Ложь.

Ложь.

Я внезапно смеюсь — уродливый, дикий звук, который, кажется, исходит не от меня. Это пугает меня. Адриана замирает позади, в ужасе.

Я прижимаюсь лбом к краю унитаза, тяжело дыша. Комната, кажется, сжимается, сердцебиение ревёт в ушах. Моё отражение смотрит на меня из стекла душа — бледное, с пустыми глазами, расширенными зрачками. Незнакомец.

Призрак.

— Я разрушил свою жизнь, — говорю я, и мой голос звучит далёко. — Я разрушил её ни за что. Я оставил её... ни за что.

Ещё одна волна тошноты, но на этот раз ничего не выходит. Моё тело просто бесполезно содрогается, мышцы сводит, горло горит. Я смеюсь снова, острее на этот раз, потому что, конечно, даже моё тело не знает, что делать с правдой.

Адриана приседает рядом теперь, ближе.

— Я не знаю, кто я, — говорю я. Слова выливаются, прежде чем я успеваю остановить. — Я построил всё на этом. Каждый выбор. Каждое пиздецовое дело, которое я сделал, чтобы выжить. А теперь ты говоришь мне, что всё было —

Мой голос ломается. Сильно.

Я бью кулаком по плитке. Раз. Два. Это не болит так, как должно. Это пугает меня больше, чем если бы болело. — Я стал монстром, — шепчу я, смеясь и плача одновременно, моя грудь разрывается нахрен. — Ни за что.

Я не могу перестать повторять.

Наркотик тянет меня, пытаясь утянуть вниз, пытаясь размыть края осознания, прежде чем оно успеет закончить вскрывать меня. Я бы хотел, чтобы оно сделало это. Я бы хотел просто истечь кровью по всему, блядь, полу. Моя голова заваливается, лоб мягко стукается о фарфор. Я чувствую себя нереальным. Отключённым. Будто я смотрю на себя откуда-то ещё… как во сне. Это ощущение продолжается. Что… что это?

— Зачем ты мне сказала? — Слова едва слышны. Затем я смотрю на её испуганное выражение. — Зачем ты, блядь, мне сказала? — кричу я, слова ломаются на очередном рыдании.

Она вздрагивает, когда я снова опускаю голову. Её рука наконец ложится на мою спину. Её прикосновение лёгкое и осторожное. — Прости, — снова говорит она, голос разбивается. — Мне так жаль.

Я не отвечаю. Честно, я не думаю, что могу. Потому что если я открою рот, я, кажется, снова закричу или зарыдаю. Или засмеюсь. Вместо этого я сижу на полу ванной, дрожа, больной, под кайфом и чертовски пустой.