ДЖУД ГРЕЙВЗ

Ламборджини плавно скользит по мокрым дорогам. Москва проносится за лобовым стеклом полосами серого неба и ярких огней. Я держу окно приоткрытым, хотя на улице достаточно холодно, чтобы мой дыхание слабо запотевало при выдохе. Скоро уже должен пойти снег. Дымок вьётся в вечерний воздух, когда я делаю очередную затяжку, сигарета догорает между пальцами.

Адриана шевелится рядом. На ней белое платье-свитер, облегающее бёдра, и коричневые сапоги выше колена. Её руки свободно сложены, но я вижу, что ей холодно. Она не просит закрыть окно. Вероятно, потому что знает — я не закрою.

Мой взгляд падает на руки, лежащие на руле. Костяшки разбиты и опухли, покрыты коростой и уродливыми фиолетовыми синяками. Теперь они болят постоянно. Это глубокая, костная боль, которая никогда не уходит. Люди Алексея не щадят меня. Они не останавливаются, когда я падаю на пол или меня выворачивает. Они учат, пока я не ломаюсь или не адаптируюсь.

Я адаптировался.

Адриана изменилась с тех пор, как мы приехали сюда. Теперь она понимает, что игры с такими, как Алексей, не так предсказуемы, как с одним лишь Ноланом. Это опасно. Совсем недавно, на ужине с Владом и Алексеем, она вышла из-за стола в середине трапезы. Закрыв рот рукой, бледная и извиняющаяся, заявив, что отравилась суши раньше.

Херня.

Она была в ужасе от того, как Влад на неё смотрел. Она всегда была стервой, конечно. Но даже она понимает, что быть объектом похоти торговца людьми — это грёбаный плохой знак.

И, несмотря на наше прошлое, мне это тоже не нравится.

Нолан разваливается. Я вижу это почти каждый день. Он как чихуахуа, дрожащий среди волков, и где-то в глубине души он это знает. Просто его эго не позволяет ему признать это — или сделать умную вещь и убрать нас к чёрту, пока он ещё может.

Слишком поздно.

Адриана наконец нарушает тишину. — Что ты играешь сегодня вечером?

Я пожимаю плечами, глядя на дорогу. — Пару самых больших хитов Dissonance, наверное. Или каверы. — Моя хватка на руле усиливается, прежде чем я успеваю остановиться. Группы больше нет. Мне интересно, рассказал ли Майк всё Финнику и Ками.

Майк.

Моя челюсть сжимается так сильно, что больно. Я выталкиваю имя из головы, прежде чем оно успевает разрастись в другие мысли. У меня нет места для него. Или того, что он олицетворяет.

Рука Адрианы скользит по моему бедру, тёплая даже сквозь джинсу. Она должна меня заземлить. Я медленно выдыхаю через нос. Она не принуждала себя ко мне с тех пор, как мы уехали из Штатов. Пару раз мы трахались, и я был согласным участником. Вроде. Она не втыкала в меня иглы. Никаких рук там, где я не хочу. За это я благодарен. Потому что если бы она попыталась сейчас...

Честно, я бы её убил, блядь.

Я стряхиваю пепел в окно и продолжаю вести.

Когда мы прибываем, я позволяю парковщику забрать машину. Я делаю глубокий вдох и смотрю на здание, чехол с гитарой в одной руке. Белые каменные ступени, тёплый золотистый свет и хрустальные люстры, видимые через панорамные окна. Струнный квартет играет что-то мягкое, ноты встречают нас, когда мы проходим через двери. Все внутри одеты так, будто у них много денег.

Я не принадлежу, блядь, к этому.

На мне чёрные джинсы без дырок — приказ Нолана — и чёрная футболка, как всегда. Я держу руки небрежно в карманах, скрывая состояние костяшек. Холод снаружи всё ещё цепляется за меня, и сигарета, которую я потушил перед входом, оставляет привкус горечи в горле.

Адриана просовывает руку под мою, вежливо улыбаясь, пока другие поворачивают к нам взгляды. Её помада нейтральная, не та ужасная красная, что она обычно носит. Нолан плетётся позади, уже вспотевший. Его галстук слишком тугой. Глаза бегают повсюду, будто он ждёт, что его вызовут по имени выступить перед классом.

— Ты на грёбаном коксе, чувак? — щурюсь я на него. — Не говори мне, что ты тоже под кайфом.

Нолан закатывает глаза. — Заткнись, мальчик. Я в порядке.

Я просто качаю головой и смотрю вперёд. Я замечаю выходы мгновенно — два очевидных, один скрытый. Охрана повсюду, но никто из них не выглядит как охрана. Они слишком хорошо одеты. Это не благотворительное мероприятие, как рекламировали публике. Это рынок.

Женщина неприлично громко смеётся у бара, заставляя меня вздрогнуть, её рука лежит на руке мужчины, достаточно старого, чтобы быть её дедушкой. Его пальцы впиваются в её запястье. Через комнату двое мужчин перешёптываются над бокалами шампанского. Один из них кладёт телефон в карман пиджака другого, будто это ничего не значит.

Я с раздражающей ясностью вижу, что сегодня вечером здесь движутся наркотики и деньги. Вероятно, и люди тоже.

Осанка Адрианы идеальна рядом, но я чувствую напряжение в её руке. Она больше не играет с нахальными улыбками и пьяной небрежностью, как в Штатах. Москва научила её лучше. Научила нас обоих.

Официант проходит с подносом напитков. Я не беру. Мой взгляд цепляется за женщину, стоящую в одиночестве у края комнаты. Она красива хрупкой красотой, её тонкая фигура, кажется, дрожит, когда мужчина подходит к ней. Он шепчет ей что-то, жестом указывая на боковой коридор. Её лицо бледнеет на секунду.

Никто другой не замечает.

Я отворачиваюсь. Если я не отвернусь, я не смогу дышать.

Я внезапно осознаю, что всё внимание переключается. Я поворачиваюсь, чтобы присоединиться к их взглядам, и вижу Алексея. Он ещё не посмотрел на меня, но мой позвоночник всё равно становится деревянным. Моё тело теперь знает его, к сожалению.

Рука Адрианы сжимается на моей руке. Нолан прочищает горло за нами. — Просто делай своё дело, — бормочет Нолан. — Быстро. Выступай, общайся и уходи. Если не скажут иначе. Ты просто добавляешь немного приятного развлечения вечеру. Ты не главное событие.

Я почти смеюсь над маленькой сучкой Алексея. Вместо этого я киваю раз. Видимо, это моё дело теперь. Я начинаю идти, позволяя маске исполнителя встать на место. Сегодня вечером я — развлечение, валюта и грёбаная ложь, чтобы собрать всех этих ублюдков вместе.

— Квартет закончил, — Нолан указывает на место для выступления в центре комнаты. Нет ни подиума, ни баррикад. Только полированный рояль и один микрофон, намеренно расположенный слишком близко к толпе. Это интимно и открыто — обстановка, которая заставляет смотреть в глаза. Блядь.

Кто-то стучит по бокалу. Разговоры стихают, головы поворачиваются. — Дамы и господа, — объявляет незнакомый мужчина, поднимая бокал с шампанским. — Благодарим вас за посещение сегодняшнего благотворительного вечера. Мы рады приветствовать очень особенного гостя из Штатов. Наслаждайтесь сольным выступлением Джуда Грейвза.

Аплодисменты прокатываются по комнате, и я делаю шаг вперёд с гитарой в руках. Свет приглушается ровно настолько, чтобы размыть лица, но не скрыть их полностью. Я поправляю ремень, разминаю плечи и наклоняюсь к микрофону. Представление от меня не требуется, так что я просто играю. Первая песня — популярный хит Dissonance, за который они могут зацепиться. Мой голос звучит ровно, как всегда — хрипловато и немного надломленно, как людям нравится. Это всё ещё работает. Эта часть меня пока не умерла.

Я пою о том, что любовь и потеря неизбежны, и я наблюдаю за ними, пока играю. Мне приходится, потому что они, блядь, так близко. Я вижу мужчину у бара, просовывающего ключ-карту в ладонь другого во время припева. Женщину, тихо смеющуюся, пока кто-то шепчет ей на ухо. Официанта, разливающего шампанское в бокалы, которые, кажется, никогда не пустеют. Я вижу кивки, сдержанные рукопожатия и улыбки.

Моя музыка заполняет промежутки между сделками. Делает это элегантным и цивилизованным. Я никогда бы не поверил, что это может быть паршивым подвалом под «успехом» многих артистов. Но это так. Я видел это слишком много раз. Индустрия находит кого-то с настоящим талантом, пережёвывает их, пока они не становятся использованными, как жвачка, и выплёвывает к чёрту.

Я заканчиваю первую песню под восторженные аплодисменты. Кто-то свистит, кто-то ещё выкрикивает моё имя, будто знает меня. Я не реагирую. Я сразу перехожу к следующей. К третьей песне комната полностью под контролем. Энергия свободнее и смелее, как на большинстве моих концертов.

Пальцы болят, горло слегка горит, но я продолжаю. Когда последняя нота затихает, аплодисменты становятся громче. Я один раз опускаю голову в знак подчинения, а не благодарности, прежде чем отойти от света. И, конечно, именно тогда я чувствую на себе взгляд змеи.

Алексей стоит у края комнаты, бокал в руке, наблюдая с забавной ухмылкой. Нолан рядом с ним, поза напряжённая, улыбка натянутая. Адриана стоит чуть поодаль, её выражение нейтральное, но плечи напряжены.

Алексей сгибает один палец. Иди сюда.

Мои мышцы застывают на полсекунды, но я не показываю этого. Я иду к нему сквозь аплодисменты, раздающиеся вокруг.

Улыбка Алексея тонка, когда я останавливаюсь перед ним. — Прекрасно, — легко говорит он. — Ты звучишь лучше с каждым разом.

— Спасибо, — отвечаю я ровно.

Его взгляд скользит по моим рукам и задерживается, замечая всё. — Видишь? — говорит он Нолану, хлопая его по плечу. — Такой талант открывает двери. Делает людей щедрыми. Сегодня вечером у нас много хорошей энергии. Сделки направо и налево. Это хорошо. Маленькая рок-звезда отличная.

Нолан смеётся слишком громко. — Ага. Он… эм. Он невероятный.

Я сверлю его взглядом, но он игнорирует.

Алексей снова поворачивается ко мне. — Завтра, — небрежно говорит он, — ты получишь свою маску обратно.

У меня падает желудок.

— У меня есть для тебя работа. — Он слегка поворачивается и кивает на мужчину через комнату — под сорок, дорогой костюм, раскрасневшийся от выпивки. Он смеётся, обнимая за талию молодую женщину, которая выглядит так, будто хочет сбежать.

— Не выглядит таким уж плохим, — бормочу я, наблюдая, как мужчина сжимает задницу своей спутницы. — Кроме того, что он извращенец, наверное.

— Этот человек неосторожен, — фыркает Алексей. — Он ворует. Лжёт. Он думает, что раз мы улыбаемся ему и терпим его мнение, он неприкасаем. Он говорит с теми, с кем не должен, и склоняется к союзам, которые угрожают тому, что я построил.

Моя челюсть сжимается.

— Ты исправишь это.

Я чувствую инстинктивное отторжение, но оно длится меньше секунды. Я убиваю его. Потому что знаю, что будет, если я не сделаю. Я встречаю взгляд Алексея и киваю раз. — Хорошо.

Его улыбка становится шире, удовлетворённая. — Хорошо. Я напишу тебе, — небрежно продолжает он. — Где быть. Во сколько.

Я киваю ещё раз, почтительно и послушно. Адриана не смотрит на меня, а Нолан, ублюдок, выглядит слегка бледным. Музыка снова нарастает, и вечеринка продолжается. А я стою здесь, с новым заданием, зная, чего мне будет стоить завтрашний день — и сколько ещё от себя мне придётся отдать, чтобы пережить это.

Алексей всё ещё говорит, но его голос затихает до статики, когда образ красивой девушки горит за моими глазами. Мои пальцы сжимаются по бокам, и я немедленно подавляю это.

Я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Никогда больше.

— Ты понимаешь, мальчик? — спрашивает он, его русский акцент густой.

Я поднимаю на него взгляд — пустой, спокойный, именно то, что он хочет. — Понимаю, — говорю я.

И я понимаю. К сожалению.

Тишина, наступающая после того, как я паркую машину, оглушительна, даже в Москве. Я смотрю на лифт, ведущий в наш номер. Адриана выходит первой, поправляя платье, пока движется впереди меня. Я остаюсь сидеть на секунду дольше, руки на руле. Челюсть болит от того, что я сжимал её всю ночь.

— Я сделаю напиток, — говорит она, когда я захожу на кухню. — Хочешь?

Я обдумываю, затем киваю, вытаскивая телефон из кармана не думая. И как только я открываю Instagram, я застываю. Моё сердце колотится, тело напрягается, будто ожидая удара дубинкой, пока я с ужасом смотрю на телефон.

Это фотограф, на которого я подписан, часто посещающий мероприятия в Нью-Йорке. И стоящая прямо там... она. С Хизер. И Майком. На грёбаном гала-вечере в Метрополитен.

Моё зрение сужается. Пульс бьётся так сильно, что у меня кружится голова.

Нет.

Нет, нет, нет.

Они там.

Она там.

Мой большой палец дрожит, когда я пролистываю. Ещё одно фото. Затем ещё. Она в чёрном платье, волосы убраны назад, глаза сияют под светом. Эта — эта прекрасная, блядь, женщина. А Хизер ухмыляется, будто наслаждается вниманием. Майк между ними, обнимая их обоих.

У меня полностью падает желудок.

Блядь.

Блядь.

Они не отпустили меня. Она не отпустила. И Майк... этот ублюдок тоже. Они в Нью-Йорке. Что значит только одно.

Рук.

В груди болезненно сжимается. Это не надежда. Это опасность. Это они идут прямо в огонь, от которого я пытался их уберечь.

Блядь, блядь, блядь.

Голос Адрианы врезается, пропитанный беспокойством, когда она пододвигает ко мне на кухонный островок водку с клюквой. — Джуд?

Я не отвечаю.

Она подходит ближе, вглядываясь в моё лицо. — Что случилось?

— Мне нужна минута, — рявкаю я, толкая дверь и направляясь к лифту. Я не жду, чтобы увидеть, последует ли она. В конце коридора я хожу взад-вперёд, как загнанный зверь, телефон сжат так сильно, что больно. Моё дыхание поверхностное. Мысли громкие, запутанные и яростные.

Я разблокирую Майка и набираю номер с частного номера.

Он отвечает на втором гудке. — Алло?

— Найди место, где ты один, — тихо говорю я. Мой голос не звучит как мой. — Сейчас.

Пауза. Затем: — Джуд?

Вот и всё. Этого достаточно. Ярость заливает грудь. — Какого хрена вы делаете в Нью-Йорке? — требую я, голос низкий и смертоносный. — Думал, я не замечу?

Тишина. Затем Майк выдыхает. Звучит, будто он закрывает дверь. — Мы просто пытаемся помочь тебе.

— Я сказал тебе оставить это, — шиплю я. — Я сказал отпустить меня.

— Ты не решаешь это, — осторожно говорит он. — Не тогда, когда тебя держат против твоей, блядь, воли.

— Заткнись, — рявкаю я. — Ты понятия не имеешь, чем рискуешь.

— Эмма знает, — парирует он. — И она всё равно пришла.

Это бьёт сильнее любого удара, который наносили мне люди Алексея. Я зажмуриваюсь, ненавидя, что только что услышал её имя.

Её грёбаное имя.

— Ей не следовало, — рычу я, рука дрожит на телефоне. — Она не принадлежит этому миру.

— Ты тоже, — быстро говорит Майк.

Горький смех вырывается из меня. — Слишком поздно, чувак.

— Скажи мне, где ты, — требует он. — Скажи, что они с тобой делают.

Моё лицо искажается в ярости, я выравниваю дыхание. — Алексей сказал мне, что продаст её.

— Ч — что? — заикается Майк.

Ярость пульсирует по всему телу. — Алексей сказал, что, блядь, продаст её. Я уже вижу этого торговца людьми, с которым Алексей в лучших друзьях. Он, кажется, заинтересован в Адриане.

— Почему ты вообще —

— Заткнись, Майк! — шепчу я с криком. — Прекрати. Искать. Меня.

Пауза. Затем: — Мы не сдаёмся.

— Сдаётесь, — холодно говорю я. — Всё кончено. Не лезьте в это. Все вы. Просто отвалите, Майк. Она тоже. Скажи ей, чтобы забыла меня. Вы умрёте, если придёте.

— Джуд —

Я вешаю трубку и сразу же снова блокирую номер. Руки трясутся, когда я опускаю телефон. Он не глуп. Он знает, что я никогда не был бы добровольно и счастливо в отношениях с кем-то, кроме неё. Но я должен отогнать их. И если мне придётся ударить по больному, пусть так. Я не могу позволить им пострадать из-за меня. Это слишком для всех нас. Мой единственный выход — буквально смерть.

Когда я поворачиваюсь, Адриана стоит в коридоре. Она слышала всё.

Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. — У меня нет терпения на твоё дерьмо сейчас. Так что даже не начинай. — Я прохожу мимо неё в наш номер, моё тело уже движется на автопилоте. Я тяжело падаю на диван и достаю свой набор, ставя его на стеклянный журнальный столик.

Но она не говорит ни слова. Она просто обнимает себя, руки плотно сомкнуты вокруг торса. Её глаза тёмные, когда она смотрит, как я готовлю иглу.

Я бросаю ей пульт, не глядя. — Включи что-нибудь, — бормочу я. — Что хочешь.

Она ловит и листает варианты, в итоге останавливаясь на «Клятве». Какая-то романтическая херня. Я делаю дозу, облегчение заливает вены и смывает ярость. Гнев притупляется, паника уходит, и моё тело расслабляется в подушках.

Адриана садится рядом мгновением позже, достаточно близко, чтобы её колено коснулось моего. Она натягивает пушистое красное одеяло на нас обоих, колеблясь, будто ждёт, что я начну ныть.

Я не начинаю.

Через мгновение она устраивается. Я тянусь не думая, обнимая её за талию и притягивая к себе. Это инстинктивно. Автоматически. Она застывает на полсекунды, удивлённая. Затем она тает в моих руках, её голова ложится на мою грудь.

— О, — тихо шепчет она. — Ладно.

Её дыхание почти сразу замедляется. Она комфортабельно. В безопасности. Удовлетворена так, что что-то в моей груди трескается. Это не совсем вина, но и не ничего. Я вырисовываю ленивые узоры на её руке, большой палец движется взад-вперёд, просто чтобы занять руки. Фильм продолжается.

Оставьте меня в покое.

Мысль как когти внутри моего разума.

Оставьте меня в покое.

Я не знаю, кому это адресую. Женщине, которую я любил. Майку. Прошлому. Себе. Это не важно. Слова всё равно крутятся, с каждым разом громче.

Оставьте меня, блядь, в покое.

Мои пальцы гладят бледные голубые вены на внутренней стороне её запястья, чувствуя её ровный пульс. На середине фильма, вопреки здравому смыслу, я наклоняю голову и целую её. Она отвечает мгновенно. Конечно, я то, чего она всегда хотела. Я, блядь, ненавижу её. Но так же, как она всегда использовала меня, чтобы справляться со своей дерьмовой жизнью... я делаю то же самое. Сейчас это проще и тише для меня, когда всё, что я хочу сделать, — засунуть пистолет в рот и нажать на курок. Я знаю, что заколачиваю гроб для человека, которым был... но я не останавливаюсь. Я больше не хочу чувствовать.

Её рука поднимается, пальцы впиваются в ткань моей футболки на груди. Она отстраняется на дюйм. Её зелёные глаза широки, ища моё лицо в мерцающем свете телевизора. — Что это было? Там, снаружи? — шепчет она.

У меня нет ответа. Мой большой палец гладит изгиб её бедра через одеяло.

Она сглатывает. — Это был Майк?

— Я не хочу говорить об этом. — Мой голос грубый. Хотя мне кажется странным, что она, кажется, почти рада этой мысли.

— Я видела фото из Метрополитен, — говорит она нерешительно. — Я видела его с... ней.

Горький звук вырывается из меня, не совсем смех. — Не начинай.

Она отодвигается, её глаза сужаются. — Джуд... мне нужно поговорить с тобой кое о чём.

Я качаю головой. — Нет. Я не собираюсь это делать. — Я отстраняюсь от неё.

Она громко сглатывает. — Я... мне правда нужно. Ты должен знать —

— Заткнись, — рявкаю я, потирая переносицу.

Рот Адрианы открывается и закрывается, растерянно.

Мет только усиливает моё раздражение. — Я почти скучаю по той сучке, которая меня насиловала. По крайней мере, та стерва была эгоистичной и не лезла в мою жизнь, пока я её трахал. Ей было на меня по-настоящему плевать. Почти смешно, что теперь тебе есть до меня дело, знаешь? Когда ты больше не на вершине иерархии власти.

Её глаза расширяются, когда я начинаю терять контроль.

— Я бросил женщину, которую люблю, много лет назад. И как раз когда я вернул её... случается это дерьмо. Я никогда не смогу быть с ней. Я никогда не смогу любить её, жениться на ней или дать ей жизнь, которую всегда хотел дать. Я, блядь, в ловушке. И ты — часть причины этого. — Ярость затуманивает зрение. — Я теряю себя, Адриана. Алексей крадёт у меня всё. Нолан до него. А ты? — Я смеюсь. — Ты сделала своё дело. Я не хочу быть здесь. Я не хочу тебя. Ты — тёплое тело, чтобы трахать, когда я просто хочу вырвать свои вены и истечь кровью на полу. Вот и всё.

На её губах появляется гримаса, будто она собирается заплакать. — Прости, — тихо говорит она.

Я откидываюсь, моё внимание возвращается к фильму. Моё сердце колотится. Часть меня ненавидит себя за то, что я сорвался на ней. Я теряю себя.

Она издаёт маленький вздох и снова устраивается на подушке. — Используй меня.

Я сверлю её взглядом. — Что?

Её глаза влажные. — Тогда используй меня, Джуд. Если это помогает тебе справляться с жизнью, то делай, блядь, это. Я всегда так делала.

Я качаю головой. — Тьфу, господи —

— Знаешь, почему я липла к тебе последние восемь лет? — Она встаёт, её тело дрожит, будто она вот-вот взорвётся. — Меня тоже заставили вписаться в эту жизнь. И ты был единственным хорошим. Единственным человеком, который мне действительно нравился.

Я смотрю на неё, мет бурлит в крови.

— Я не имела права тебя насиловать. И за это мне так, так жаль, Джуд. Серьёзно. Я увлеклась этой грёбаной ролью, которую Нолан заставил меня играть. И я знаю, что ничто из сказанного или сделанного мной не может это исправить. Но я жила в собственном аду. Нолан использовал меня. Снова и снова. А теперь на меня смотрят тем же голодным взглядом, которым он всегда смотрел на меня. — Слёзы начинают катиться по её щекам. — Это было пиздецово — прятаться от своих травм в тебе. Я понимаю это.

Мой взгляд не колеблется, но в груди внезапно становится тесно.

Она открыто плачет теперь. — Мне было пятнадцать, когда Нолан нашёл меня.

Моя челюсть сжимается. Я никогда не знал, как именно они начали работать вместе. Я всегда предполагал, что она была просто очередной ядовитой змеёй в индустрии.

Адриана шмыгает носом. — Мне было пятнадцать, и я хотела стать актрисой. Это всё, чего я когда-либо хотела, и я думала, что у меня хорошо получается. Мне всё равно приходилось всё время притворяться. Моя мать вечно была под кайфом, а отец пускал своих друзей в мою комнату.

Я закусываю щёку изнутри, позволяя ей продолжать.

— Я притворялась счастливой, когда хотела умереть. Так что когда Нолан нашёл меня в Лос-Анджелесе... я была так благодарна. Я была счастлива. Я думала, что наконец сбегу. Но нет. — Она замолкает, слеза катится по щеке. — Я пошла с ним на вечеринку, где должна была встретить людей для возможной роли озвучки в каком-то мультфильме. — Она обнимает себя, её грудь начинает подниматься и опускаться, будто она вот-вот загипервентилируется. — Он д — дал мне выпить, и в следующее, что я помню, я проснулась в какой-то постели с ним. Он сказал, что убьёт меня, если я не останусь с ним. И что снял, как я делаю ему минет и как он берёт меня... — она сглатывает. — Он был моим первым в том смысле.

Тошнота скручивает живот. Господи Иисусе, блядь.

Она обнимает себя крепче. — О — он сказал, что выложит это в даркнет. Что я никогда не стану актрисой, когда люди увидят меня т — там... делающей то, что я делала с ним.

Я встаю, возвышаясь над ней, наблюдая, как она ломается.

— Но он сказал, что если я просто сыграю эту роль, он даст мне деньги и у меня будет шанс, потому что у него есть связи. Всё, что мне нужно было сделать, — остаться. И прежде чем я поняла, он владел мной. — Она рыдает.

Но я не тянусь к ней. Пока нет.

— Так что, да, Джуд, — она вскидывает руки. — Пожалуйста, пожалуйста, просто используй меня, блядь. Потому что любое время, которое я забирала у тебя, было тогда, когда я сама не хотела умереть. Даже если это было пиздецово. Много раз, когда я приходила в твой номер просто поспать рядом с тобой, было после того, как Нолан заканчивал со мной. Я чувствовала себя в безопасности с тобой и Майком. Я знаю, мы все не были настоящими друзьями, но я просто чувствовала с — себя в безопасности.

Вот тогда я перестаю думать вообще. Я притягиваю её к себе, обхватывая обеими руками. Она ахает, затем падает на мою грудь, её руки впиваются в мою рубашку, когда первое тихое рыдание сотрясает её.

— Всё в порядке, — бормочу я, хотя не знаю, так ли это. — Я вижу тебя.

Она плачет сильнее, лицо уткнулось в моё плечо, извинения вырываются между вздохами. Я не пытаюсь их остановить. Я не задаю вопросов. Я не говорю ей, что прощаю, потому что не прощаю. Я просто держу её, позволяя фильму играть позади нас как фоновый шум.

— Т — там есть кое-что ещё, — хнычет она. — Пожалуйста. Я ненавижу, что я —

— Хватит, — тихо говорю я. — На сегодня достаточно. Давай просто ляжем.

— Но —

— Адриана, — вздыхаю я, закрывая глаза. — Пожалуйста. Я не хочу больше говорить сегодня.

Она кивает, снова прижимаясь ко мне.

Я не люблю её. Я даже не люблю её. Но я вижу её. Мы двое поломанных людей. Она использовала меня годами, чтобы сбежать от своего разума. И вот я пытался сделать то же самое с ней. Но в отличие от неё, я бы никогда не принуждал её.

Я направляю нас обратно к дивану, и она снова прижимается ко мне. В конце концов её дыхание выравнивается, усталость утягивает её вниз. Она обмякает в моих руках, всё ещё цепляясь за меня даже во сне. Я поправляю одеяло на её плечах и легко опускаю подбородок на её макушку.

Экран мерцает. Пара на нём целуется, и я отворачиваюсь. Я закрываю глаза и пытаюсь погасить мысли, которые пытаются вернуться.

Уйдите.

Уйдите.

Уйдите.

Но образ приходит всё равно. Моё тело реагирует до того, как мозг успевает среагировать. Мышцы напрягаются так же, как когда Алексей причиняет боль, когда он держит её фото перед моим лицом и сжимает мой мир до его размера. Его обусловливание работает, это уж точно.

Даже сейчас я чувствую себя более далёким от них. Более злым. Более взбешённым от того, что они просто не оставят меня, блядь, в покое. Адриана вздыхает и прижимается ближе, и я крепче обнимаю её.

Я снова закрываю глаза. Фильм продолжается, но мой разум — нет.

К счастью.