ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь по частям. Пульс в челюсти, огонь в рёбрах и холодный металл, впивающийся в запястья. Я не сразу открываю глаза. Не могу. Это усилие кажется слишком дорогим, будто у меня не останется сил пережить это.

Цепи гремят, когда я дышу слишком глубоко, поэтому все мои вдохи — поверхностные и неудовлетворительные. Я знаю, что больше не свободен, не по-настоящему. Воспоминания вспыхивают, просачиваясь обрывками. Чёрные ботинки и руки на моих руках. Запах дешёвого одеколона и оружейного масла. Люди Алексея появились внезапно.

Я не сопротивлялся.

Вот что заставляет мой желудок выворачиваться теперь. Я не боролся и не бежал. Я просто стоял, пока они приближались. Нолан колебался. Я отчётливо помню это. Он стоял в стороне, челюсть сжата, взгляд метался куда угодно, только не на моё лицо. Он знал. Он, блядь, знал, что Алексей сделает со мной. Я видел это на нём — самосохранение, завёрнутое в паршивый костюм за тысячу долларов.

Он мог бы что-то сказать. Не сказал.

Но Адриана сказала. — Нет, — произнесла она. — Не забирайте его. Алексею не нужно этого делать. Это лишнее. Он и так сделает всё, что захочет.

Один из мужчин рассмеялся так громко, что это было оскорбительно. — Это не тебе решать, детка.

Она двинулась ко мне, протянув руку, будто действительно могла схватить меня и вернуть. На секунду мне показалось, что она попытается. И почему от этого мне стало ещё хуже? Зная, что мой собственный абьюзер не хотел смотреть, как я через это прохожу?

Голос Алексея раздался из телефона, забавляясь. — Приведите его ко мне. И всё. Никаких обсуждений, никакой пощады. Они вытащили меня, пальцы железной хваткой сжимали мои руки, мои ноги почти не касались пола, когда они затолкали меня в чёрный внедорожник. Дверь захлопнулась, и тьма поглотила меня целиком.

Я мало что помню из поездки, но помню прибытие. Помню, как меня вытащили, повели вниз по лестнице, через дверь, которая за нами заперлась. Помню, как Алексей стоял там, спокойно глядя на меня. Помню первый удар. Затем второй. Затем я сбился со счёта.

Боль возвращается раньше, чем зрение. Моё тело напоминает мне, где я, задолго до того, как разум догоняет. Каждый вдох болит. Запястья горят там, где впиваются цепи, кожа содрана.

Я открываю глаза.

Бетонный потолок с мерцающими люминесцентными лампами. Нет окон и часов. Никакого звука, кроме моего дыхания и далёкого капания чего-то, что бесит меня до чёртиков. Я не знаю, ночь сейчас или день. Я не знаю, сколько я здесь. Я знаю только, что в таких местах время работает неправильно. Оно перестаёт что-либо значить. Поэтому я не позволяю себе думать. Вместо этого я ухожу в другое место.

Я парю прямо над своим телом, наблюдая за ним со стороны, будто оно принадлежит кому-то, кого я когда-то знал. Боль притупляется, когда я так делаю. Это происходит не со мной. Это происходит с версией меня, которую я уже потерял.

Время существует только тогда, когда они его допускают. Так я понимаю, что прошло больше дня. Здесь так темно, что я вообще ничего не вижу. Даже собственного грёбаного носа. Они дважды давали мне героин. Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить — ровно столько, чтобы боль стала острее, когда он уходит. Ровно столько, чтобы я оставался живым и податливым.

В первый раз мои руки всё ещё были в цепях. Один из людей Алексея встал передо мной на колени, перетягивая мою руку. Я не смотрел на него. Я смотрел на стену и ждал жжения, прихода и тишины. Второй раз наступил позже. На этот раз его люди швырнули мне героин, будто я какое-то жалкое, отвратительное создание.

Третий раз не наступает. Вместо этого по лестнице раздаются шаги. Как бы я ни ненавидел это, моё тело напрягается, мышцы кричат о предупреждении. Сердце начинает биться быстрее, глупо и быстро, будто всё ещё думает, что побег возможен.

«Беги», — шепчет эта чёртова штука.

«Не могу, тупой кусок дерьма», — огрызается мозг.

Дверь открывается, и врывается ослепительный свет. Я шиплю и зажмуриваюсь, цепи гремят, когда я инстинктивно отшатываюсь. Грубые руки хватают меня за плечи, заставляя сесть прямо.

Алексей входит, самодовольный до чёртиков. — Ты всё ещё дышишь, — мягко говорит он, будто комментирует погоду. — Хорошо.

Я не отвечаю. Во рту сухо, язык кажется тяжёлым и бесполезным. Кровь запеклась в уголках губ. Я не помню, когда это тоже случилось.

Он медленно обходит меня, только звук его ботинок нарушает тишину. — Знаешь, — продолжает он, — большинство мужчин не выдерживают так долго без мольбы. — Он останавливается передо мной, наклоняя голову, чтобы изучить моё лицо. — Я волновался, что ты меня разочаруешь.

Один из его людей шагает вперёд. Удар приходит быстро и сильно, отбрасывая мою голову в сторону. Белый свет взрывается за глазами. Боль мгновенно распускается, пронизывая челюсть, череп и шею.

Я чувствую вкус крови.

Ещё один удар обрушивается, прежде чем я успеваю прийти в себя. Затем ещё. Затем колено врезается в рёбра, выбивая воздух из лёгких сдавленным хрипом. Я обмякаю, задыхаясь, зрение сужается.

Алексей вздыхает. — Поставьте его.

Они поднимают меня, пальцы впиваются в синяки и нежную плоть. Я едва стою, когда следующий удар обрушивается. Боль пронзает живот. Я инстинктивно сгибаюсь, но кто-то дёргает мои плечи назад, пока что-то внутри меня не рвётся.

Я кричу. Не могу остановить.

Алексей улыбается. — Вот оно, — тихо говорит он. — Этот прекрасный звук.

Ещё удар. Ещё. Кулак в почку, отчего мои ноги полностью подкашиваются. Зрение раскалывается, чернота подступает с краёв. Я приветствую её. Я пытаюсь отпустить.

Но они не дают мне, блядь.

Холодная вода бьёт в лицо, возвращая меня. Я кашляю, судорожно.

— Оставайся с нами, маленькая рок-звезда, — говорит Алексей. — Эта часть важна.

Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Это ошибка.

Он кивает раз, и следующий удар врезается в скулу. Что-то хрустит. Боль взрывается так ярко, что у меня кружится голова. Я чувствую, как снова соскальзываю — разум улетает, тело кричит. Я ухожу в другое место. Я думаю о тепле. О руках, которые никогда не причиняли мне боли.

Алексей сжимает мой подбородок, заставляя поднять голову. Его большой палец давит на больное место, пока за веками не взрываются звёзды. — Видишь, — шепчет он, близко теперь, его дыхание тёплое у моего уха, — мне нужно сломать тебя. — Он делает паузу. — Чтобы использовать тебя. — Он отступает. — Снова.

И они делают это. Пока моё тело не становится одной сплошной болью и инстинктом, а тонкая, хрупкая нить сознания, за которую я цепляюсь из последних сил, не начинает рваться. Я не знаю, сколько это длится. Я знаю только, что когда они наконец уходят, когда дверь захлопывается и свет исчезает, я остаюсь в темноте — дрожащий, истекающий кровью, дышащий поверхностными, рваными вздохами. Я не плачу и не умоляю.

Я диссоциирую так сильно, что едва помню своё имя.

Моё тело предаёт меня ещё до того, как они возвращаются. Начинается с дрожи, глубокой, костной вибрации, от которой стучат зубы и мышцы сжимаются и разжимаются без разрешения. Пот покрывает кожу, хотя в комнате холодно. Желудок резко сводит, будто он пытается сожрать себя.

Ломка.

Я слишком хорошо знаю эти признаки. Сердце колотится быстро и сильно, имитируя полноценную паническую атаку. Кожа зудит, будто под ней что-то живое, отчаянно пытающееся выбраться. Меня выворачивает, сухая рвота, пока горло не начинает гореть. Ничего не выходит. Во мне ничего нет.

В этом и суть.

Я снова теряю время, пока не слышу дверь. На этот раз я не поднимаю головы, потому что у меня нет сил.

Алексей цокает языком, видя, как я дрожу. — Уже? — говорит он с лёгким одобрением. — Ты хуже, чем я ожидал. — Он приседает передо мной, теперь на уровне глаз. Я чувствую его там, не глядя. — Знаешь, почему я позволяю тебе это? — спрашивает он.

Я не отвечаю. Челюсть сжимается так сильно, что больно. Всё моё тело кричит о чём-то, о чём я отказываюсь просить этого грёбаного ублюдка.

Он усмехается. — Не доброта. Не милосердие. — Он наклоняется ближе. — Это обусловливание.

Он кивает одному из своих людей, чтобы тот шагнул вперёд.

Я вздрагиваю, когда вижу иглу. И ненавижу себя за это.

Один человек крепко сжимает мою руку, пока другой вводит иглу. Сначала жжение. Затем приход.

Боже.

Это мгновенно. Тепло разливается по венам, успокаивая бунтующие нервы. Дрожь утихает, боль притупляется. Мысли замедляются, сиропно-густые и тяжёлые. Облегчение обрушивается на меня так сильно, что я почти плачу.

Алексей наблюдает за моим лицом, будто изучает реакцию подопытной крысы. — Вот так, — мягко говорит он. — Лучше.

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя больше за то, как сильно мне это было нужно.

Они оставляют меня таким — полупарящим, полуосознанным. Достаточно долго, чтобы кайф достиг пика и чтобы моё тело запомнило, чего именно ему не хватает.

Затем они возвращаются. На этот раз они не дают мне времени подготовиться. Кто-то поднимает меня на ноги так быстро, что я чувствую дезориентацию. Затем кулак врезается в рёбра. Ещё один в живот. Боль взрывается во мне, острее теперь, когда нервы просыпаются. Кайф мгновенно разбивается, вырванный как ковёр из-под ног.

Я снова кричу, хотя не хочу.

Ещё удар. Моя голова откидывается. Звёзды взрываются в глазах. Ноги подкашиваются, цепи впиваются в запястья, когда мой вес падает.

Он снова приседает, спокойный как всегда. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — говорит он. — Сосредоточенным. Полезным. — Он выпрямляется. — Ты не можешь быть таким, если ты мягкий.

Следующий удар выбивает из меня воздух. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, лёгкие горят. Желудок резко скручивает, тошнота нарастает. Ломка обрушивается в полную силу — пот, озноб, судороги, невыносимый зуд под кожей. Моё тело — поле боя, и я проигрываю на каждом фронте.

Они не останавливаются, когда меня выворачивает.

Они не останавливаются, когда я плачу.

Они останавливаются, когда Алексей решает, что достаточно.

Когда дверь снова захлопывается, я остаюсь дрожащий, мокрый от пота и крови, моё тело умоляет о новой дозе, которая не придёт ещё неизвестно сколько времени. Я прижимаюсь лбом к цепи, сосредотачиваясь на дыхании, которое, к сожалению, всё ещё происходит.

Сколько дней прошло?

Свет то включается, то выключается. Всё это не имеет значения. Моё тело теперь живёт по другим часам — измеряемым всплесками боли и промежутками между дозами. Я существую фрагментами.

Где-то в голове играет гитарный рифф. Я пытаюсь вспомнить свои пальцы на струнах, мозоли, то, как звук исходил из моей души. Мои руки бесполезно дёргаются против оков. Теперь я привязан к стулу, а не сижу на полу с цепями. Я... я не знаю, когда это случилось.

Я бормочу то, что не должен говорить. Извинения. Имена. Я смеюсь почему-то. Это сломанный, испуганный звук, который пугает меня самого. Затем дверь открывается, и моё тело реагирует раньше, чем разум. Сердце колотится, мышцы напрягаются.

— Посмотри на себя. Ты учишься, — говорит Алексей, обходя меня. — Твоё тело теперь узнаёт меня.

Я молчу.

Он останавливается передо мной и двумя пальцами приподнимает мой подбородок. Нежность заставляет мой желудок выворачиваться. — Ты ассоциируешь меня с облегчением, — спокойно продолжает он.

Он кивает. Затем приходит игла.

Я ненавижу благодарный звук, который издаю, когда она входит. Тепло разливается во мне, успокаивая отчаянный голод. Я закрываю глаза вопреки себе. На мгновение всё перестаёт болеть. Но этого недостаточно. Даже близко.

Алексей наблюдает внимательно. — Хорошо, — шепчет он. — Теперь запомни это чувство. — На этот раз он не уходит. Он позволяет кайфу угаснуть, пока он всё ещё здесь. Он смотрит на меня слишком долго, изучая, когда моё дыхание наконец меняется. Наблюдая, как снова начинаются дрожь и пот. Кожа скрипит, когда он придвигается ближе. Он лезет в карман и достаёт что-то.

Затем я вижу это.

У меня падает желудок так сильно, что я думаю, меня вырвет. Он держит что-то между двумя пальцами, будто это ничего не значит. Будто это не весит, блядь, тонну.

Фотография.

Она потёрта по краям и один раз перегнута посередине. Та, которую я хранил сложенной в бумажнике. Та, на которую смотрел почти ежедневно — в самолётах, в туалетах, за кулисами. До того, как я решил, блядь, убить себя той ночью с Майком. Она всегда была доказательством того, что моя жизнь когда-то была красивой.

Её лицо.

Моё дыхание разрывается в груди.

Алексей напряжённо наблюдает за моим лицом. Он тихо гудит, довольный. — А, — говорит он. — Эта много для тебя значит.

— Не надо, — хриплю я. Моё тело дёргается вперёд против ремней, инстинктивно и бесполезно. — Не смей, блядь, прикасаться к этому.

Он приподнимает бровь. Забавляется. — Прикасаться? — Он усмехается. — Джуд, мне не нужно прикасаться к ней. — Он слегка похлопывает фото по ладони.

Мой пульс мгновенно учащается. Кожа становится ледяной, пот выступает вдоль рёбер и позвоночника. Что-то в груди начинает проваливаться внутрь, будто рёбра смыкаются вокруг сердца.

— Ты носишь её как какой-то талисман, — продолжает он разговорным тоном, наклоняя голову. Он снова приседает передо мной, поднося фото в полное поле зрения. Достаточно близко, будто она сидит прямо здесь. Мои руки бешено трясутся против оков. Резкая судорога разрывает живот, за ней следует холодная волна тошноты.

Улыбка Алексея становится острее. — Вот оно, — шепчет он. — Каждый раз.

Что-то бьёт меня — сильно. Дубинка по рёбрам. Боль взрывается в боку, и я кричу.

Фото остаётся на месте.

— Смотри на неё, — приказывает он.

Морщась, я смотрю.

Ещё удар. Мои мышцы сводит. Пульс выходит из-под контроля.

Затем фото падает. В то же время Алексей поднимает руку, и один из его людей шагает вперёд. Я едва замечаю иглу, прежде чем она входит в мою руку.

Совсем чуть-чуть.

Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить... достаточно, чтобы утихомирить. Тепло снова разливается. Судороги немного ослабевают. Моё дыхание учащается, преследуя облегчение, как одинокий ребёнок преследует бабочку.

Алексей наблюдает с бесящим интересом. — Хорошо, — мягко говорит он. Он снова смотрит на меня столько, сколько нужно, чтобы моя кровь сожгла героин.

Фото поднимается снова.

Моё сердце бьётся так сильно, что больно. Пот льётся с меня. Облегчение сменяется паникой и тошнотой такой острой, что я скулю.

Ещё удар той чёртовой дубинкой по телу.

Фото опускается.

Алексей придвигается ближе.

Ещё микродоза.

Моё тело реагирует раньше меня — лёгкие втягивают воздух, плечи опускаются, сломанный звук вырывается из горла, который я ненавижу.

Алексей тихо смеётся. — О, — шепчет он. — Как удобно.

Я давлюсь чем-то между рыданием и рычанием. — Она не имеет к этому никакого отношения.

Он снова рассматривает фото, наблюдая за прыжком моего пульса. — Я не согласен. — Пауза. — Такие люди, как она, — валюта.

Слово ломает что-то внутри меня. — Не смей, блядь —

Он резко встаёт, фото всё ещё в руке. Человек позади меня усиливает хватку на моём плече. — Ты помнишь моего друга Влада? — небрежно спрашивает он.

Моя кровь превращается в яд. Влад. Это тот человек, из-за которого мы с Адрианой чувствовали себя некомфортно той ночью.

Подожди, сколько ночей назад это было?

Алексей наблюдает за узнаванием на моём лице и усмехается. — Он мне должен, — продолжает он. — Услуги. Пространство. Женщины. — Он пожимает плечами. — Я мог бы продать её ему. Очень легко.

Он проводит фото по моей щеке, и я отшатываюсь. Боль следует сразу. Моё тело сводит судорогой, крик вырывается из пересохшего горла, когда ещё один удар обрушивается. Моя система срывается — ломка обрушивается в полную силу, мышцы сводит, желудок выворачивает.

Я бьюсь против оков. — Я убью тебя, блядь!

Алексей входит в моё поле зрения. Фото исчезает, его рука поднимается.

Ещё одна крошечная инъекция. Облегчение бьёт как предательство. Моя голова падает вперёд.

— Не убьёшь, — спокойно говорит он. — Потому что я не сделаю этого, если ты будешь вести себя хорошо.

Осознание того, что он делает, ужасает.

Она равна боли.

Он равен облегчению.

— Эта реакция, — мягко говорит он. — Страх без прикосновения. Боль без удара. — Он улыбается. — Твоё тело учится очень быстро, мальчик.

Мой желудок выворачивает. Руки трясутся неконтролируемо.

Алексей прижимает фото к моей груди. На этот раз прямо к сердцу. Ещё один бьющий, жалящий, чёртов удар по рёбрам.

Я рыдаю открыто теперь, моя нервная система в полном коллапсе.

— Понимаешь, — говорит он, голос низкий и интимный, — мне не нужно причинять ей боль, чтобы контролировать тебя. Мне просто нужно, чтобы ты верил, что я мог бы. Потому что я могу.

Слёзы текут по моему лицу.

Он замечает всё. — Я мог бы позволить своим людям взять её, — небрежно продолжает он. — Один раз. Два. Снова и снова и снова, пока ты сидишь в этом кресле. Она могла бы плакать и умолять, но ты ничего не смог бы сделать. Её бы использовали часами... днями... неделями. Пока она не перестанет быть... этой. — Он хлопает по фото. — И не станет послушной маленькой рабыней Влада.

Фото снова вспыхивает.

Боль.

Я снова кричу. Это дикий, злой, животный звук, лишённый всего человеческого.

Алексей, этот ублюдок, сияет от удовлетворения. — Да, — выдыхает он. — Вот ты где.

Фото исчезает.

Игла и облегчение следуют.

Его голос становится жёстче. — Ты будешь кланяться, — говорит он.

Я яростно качаю головой. — Нет.

Боль.

Затем тишина.

Затем облегчение.

— Ты будешь кланяться, — повторяет он, — и я отправлю тебя обратно в отель. Чистого. Накормленного. Под дозой. — Пауза. — В ожидании дальнейших указаний.

Моё зрение двоится. Моё тело больше не моё — просто стимул и реакция, ужас и облегчение, затравленные прямо в нервы. — А если я не буду? — шепчу я. — Если я просто, блядь, убью себя, когда вернусь?

Алексей наклоняется достаточно близко, чтобы я чувствовал запах его одеколона. — Тогда я сделаю звонок, — мягко говорит он. — И она станет очень реальным вариантом для Влада.

Слеза скатывается по моему лицу. Моё тело дрожит, но не только от страха. От знания того, что будет дальше. Мне больно, я голоден и... балансирую на грани смерти, кажется.

— Кланяйся, — снова говорит он. — Покажи мне, что понимаешь, кто твой хозяин.

На мгновение всё, что я вижу, — её лицо.

Боль.

Облегчение.

Боль.

Облегчение.

Моя рука кровоточит от того, сколько раз меня кололи и вводили такую крошечную дозу, что я готов перегрызть эти оковы. А затем...

Я сгибаюсь. Совсем чуть-чуть, но достаточно.

Алексей выпрямляется, удовлетворённый. — Вот так, — тепло говорит он. — Хороший мальчик.

Оковы освобождают, и я падаю вперёд на холодный бетонный пол. Моё тело трясётся неконтролируемо. Ему не пришлось прикасаться к ней. Всё, что ему нужно было сделать, — научить моё тело, что любить её больнее, чем подчиняться ему.

И это сработало.