ДЖУД ГРЕЙВЗ

Один год спустя

Дорога к мысу Экола тихая. Ауди плавно скользит вдоль побережья, пока вечерний солнечный свет заливает золотом скалы и океан внизу, небо пронизано мягким оранжевым и угасающим голубым. Ветер едва ощущается через приоткрытые окна, внося в машину солёный воздух.

Рядом со мной Майк сидит с одной рукой у открытого окна, рассеянно ослабляя узел галстука уже в третий раз за десять минут.

— Знаешь, — бормочу я, мельком взглянув на него. — Хизер увидит тебя таким нарядным и захочет выйти за тебя на месте.

Майк тихо фыркает. — Я на самом деле собираюсь сделать ей предложение в следующем месяце, когда отвезу её в Чикаго. Я хотел тебе сказать.

Моё сердце сжимается. — Я так горжусь тобой, чувак.

— Спасибо, Джуд.

— Кольцо уже выбрал?

— Ещё бы, — усмехается он. — Я знаю, что ей понравится. Это большой розовый бриллиант, который ей нравится.

Я улыбаюсь этому. Хизер понравился бы розовый бриллиант. — Ей понравится.

К тому времени, как я въезжаю на смотровую площадку, солнце заливает всё золотом таким интенсивным, что почти больно смотреть. Океан простирается бесконечно внизу, большие волны разбиваются о скалы. Блядь, это место пахнет всеми забавными и красивыми воспоминаниями с тех времён, когда я был подростком.

— Ты готов к этому? — тихо спрашивает Майк.

— Ага.

Я выхожу первым, парадные туфли мягко хрустят по земле, прежде чем я двигаюсь к краю скалы над океаном. Ветер разрывает мои волосы и пиджак, здесь холоднее, чем я ожидал.

Майк следует за мной, оставляя пассажирскую дверь приоткрытой. «Moonchild» от M83 мягко доносится из машины, смешиваясь с разбивающимися волнами и ветром так, что всё кажется странно нереальным.

Я останавливаюсь у края, и какое-то время никто из нас не говорит.

Плечо Майка мягко касается моего, и внезапно я вспоминаю совсем другую ночь. Два дрожащих тела, свернувшихся вместе в гостиничной кровати, пока ломка разрывала нас так сильно, что мы не могли перестать плакать. Мои руки сжимали заднюю часть его рубашки, пока он прятал лицо у моей груди, мы оба потели и замерзали одновременно.

Я помню, как шептал снова и снова:

«Мы справимся».

«Мы в порядке. Мы в порядке».

Хотя ни один из нас на самом деле не верил в это.

Сразу же приходит другая вспышка. Другой номер, месяцы спустя. Тот, с тусклой жёлтой лампой и наполовину пустыми пузырьками с таблетками, разбросанными по тумбочке, пока мы оба молча сидели на разных концах кровати. Мы были такими уставшими, обдолбанными и слишком разрушенными, чтобы продолжать притворяться.

Я до сих пор помню, как Майк смотрел на меня той ночью. Как будто он просил разрешения. Хотел, чтобы я сказал ему не делать этого. И я помню, как принял слишком много вместе с ним. Воспоминание так резко пронзает мою грудь, что я на мгновение закрываю глаза от ветра.

— Я до сих пор часто думаю о той ночи, — вдруг говорит Майк рядом, так тихо, что я почти пропускаю.

Я смотрю на него.

Его взгляд остаётся прикованным к океану. — Отель, — уточняет он мягко. — Передозировка.

Моё горло мгновенно сжимается. — Ага, — признаюсь я. — Я как раз думал об этом.

— Конечно, думал, — шепчет он. — Я много думаю об этом. Особенно в тихие моменты. Или, когда смотрю на Хизер и задаюсь вопросом, как мне так повезло. Как я чуть не пропустил это. — Ветер бешено бьёт по скалам, раскидывая его светлые волосы до плеч по лбу, пока музыка продолжает мягко доноситься из машины позади. Он медленно выдыхает через нос. — Раньше я злился, что мы проснулись. Что Адриана вызвала скорую.

Честность в его голосе больше не ранит меня. Может быть, потому что я провёл год, учась переставать бежать от правды.

— Я знаю, — тихо говорю я.

Ещё одна тишина, затем он смотрит на меня.

Эмоция болезненно застревает под рёбрами. — Я должен был лучше защищать тебя, — шепчу я до того, как успеваю остановиться. Слова мгновенно исчезают в ветре.

Но Майк слышит их. Его челюсть сжимается, прежде чем он подходит ближе и сжимает мой затылок достаточно сильно, чтобы заземлить меня. — Джуд, — твёрдо говорит он. — Я бы умер без тебя, брат. Много раз.

Моё зрение внезапно расплывается, когда я отвожу взгляд к горизонту, тяжело сглатывая давление, поднимающееся в горле.

— Я серьёзно, — продолжает он тише. — Ты держал меня в живых. Даже когда ты тоже тонул.

Я раз смеюсь под нос, но смех ломается на полпути. Потому что правда в том, что были годы, когда ни один из нас не думал, что доживёт до тридцати.

А теперь я женюсь через несколько часов.

На Эмме.

Мысль кажется такой прекрасной, что горе поднимается рядом почти мгновенно. Но не горе о том, что я потерял. Горе о версиях нас, которые страдали до того, как мы попали сюда.

Ветер усиливается вокруг, и «Moonchild» мягко нарастает из динамиков Audi позади, пока я наконец залезаю во внутренний карман пиджака.

Майк замирает рядом, когда видит, что я достаю.

Белая маска безмолвно лежит в моей руке, всё ещё в пятнах крови людей, которых я убил. Даже сейчас, после всего, видеть её всё ещё вызывает у меня тошноту. Я смотрю на неё, пока солнечный свет касается её, и внезапно кажется невозможным, что эта вещь когда-то олицетворяла всю мою жизнь. Меня.

Какое-то время я думал, что эта маска была единственной причиной, по которой я выжил. Теперь она просто кажется призраком.

Мои пальцы сжимаются вокруг неё, прежде чем я достаю зажигалку из кармана. Ветер борется со мной дважды, прежде чем пламя наконец загорается. Оранжевый свет мерцает на маске, и на один застывший момент кажется, будто весь мир задерживает дыхание вместе со мной.

Затем я подношу пламя к краю. Огонь вспыхивает медленно сначала. Затем пламя быстро распространяется по белой поверхности, оранжевое и золотое пожирает её, дым поднимается к закатному небу. Жар касается моих костяшек, пепел начинает подниматься в воздух вокруг, над скалами, как почерневший снег.

Я не могу перестать смотреть на то, как она горит. На то, как эта версия меня наконец умирает в моих руках. И где-то глубоко в огне, дыме и памяти я снова вижу Адриану. И несмотря ни на что…

Несмотря на всю боль. Всю ярость. И все вещи, которые мы делали друг другу, отчаянно пытаясь выжить…

Она всё равно спасла нас.

Если бы она не сделала этого, мой лучший друг не стоял бы сейчас рядом со мной. Слеза скатывается по моему лицу до того, как я осознаю, что плачу. Этот узел расширяется, и затем я вспоминаю, что Эмма говорила мне о том, как держаться за боль и как она может съедать тебя изнутри, если позволить. Я больше не держусь за неё. Мои губы приоткрываются, слова пробиваются сквозь травму и печаль, отчаянно желая наконец вырваться на свободу после всего этого времени.

«Я прощаю тебя», — шепчу я. Слова исчезают в ветре. И внезапно кажется, будто что-то внутри моей груди открывается впервые. Узел… ослабевает. Ощущение настолько сильное, что я резко вдыхаю. Пламя начинает схлопываться внутрь, пожирая последние хрупкие остатки маски, пепел уносится к морю, как похороны целой жизни.

Затем я отпускаю.

Горящие остатки падают с края скалы и исчезают в бушующем океане внизу.

Майк обнимает меня после этого. Его руки обхватывают меня так сильно, что выбивают дыхание, и в ту секунду, когда я прижимаюсь к нему в ответ, мы оба разваливаемся на части окончательно. Но это не похоже на горе прошлого или безнадёжность. Нет, это похоже на любовь и облегчение.

Я прячу лицо у его плеча, пока слёзы свободно текут по моему лицу, и я чувствую, как он тоже плачет, его руки сжимают заднюю часть моего пиджака, пока океанский ветер воет вокруг и последний пепел исчезает в темнеющем небе.

Годами мы думали, что эта история закончится нашей смертью. Вместо этого солнце продолжает садиться.

К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, солнце начинает свой финальный спуск к горизонту. Я поправляю галстук, почти не думая, хотя ему больше не нужна поправка. Ничто во мне не нуждается в исправлении сегодня вечером.

Майк идёт рядом в тишине, но теперь это комфортная тишина после того, как мы только что развалились вместе.

Впереди пристань увешана гирляндами, покачивающимися на океанском ветерке, и в самом её конце я вижу Нову, бегущую вперёд, уши насторожены, хвост виляет. Мы движемся вместе к концу пристани, и я чувствую своё сердцебиение с каждым шагом, медленнее и громче одновременно.

Хизер первой достигает меня, ярко улыбаясь. А затем она наклоняется и быстро целует меня в щёку, её руки на мгновение сжимают мою руку, будто она пытается сказать всё без слов. Затем она отступает, глаза уже наполняются слезами. И я смотрю мимо неё.

Вот тогда я вижу Эмму.

Всё внутри меня замирает самым простым и полным образом.

Она в начале пристани, где свет гирлянд собирается ярче всего. Её платье движется с ветром в мягком, живом движении. Лиф сидит на ней так, что мои мысли на очень краткий момент перестают функционировать в любом ответственном качестве.

Когда её глаза находят мои, весь мир сжимается до одной линии взгляда. Она улыбается, и я чувствую, как моё сердце внезапно начинает биться быстрее. За ней я вижу её родителей. Джессику и Энтони Истон. Они начинают путь вместе, каждый держит её за руку. Она всегда была похожа на них обоих. Её мать имеет ту же форму лица, но с нежными зелёными глазами. Её отец имеет глаза, до боли знакомые. Глаза Эммы. У них обоих более светлые каштановые волосы, теперь контрастирующие с тёмно-каштановыми волосами Эммы. Она так и не потрудилась перекрасить их обратно с тех пор, как Адела изменила их.

Вместе они ведут её вниз по проходу.

Майк даёт мне маленькое, заземляющее прикосновение к плечу, затем тихо отступает к гостям, оставляя меня стоять одного, пока все занимают места в деревянных креслах на пристани.

Каждый шаг Эммы вниз по пристани ощущается как каждая мечта, которую я когда-то имел о нашем будущем, когда мы были молоды. К тому времени, как она достигает меня, мой пульс всё ещё колотится. Я удерживаю себя от того, чтобы прижать руку к груди.

— Привет, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх этими красивыми медово-карими глазами.

— Привет, — выдавливаю я, тише, чем намеревался.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Эмма тянется к моей руке, и в ту секунду, когда её пальцы смыкаются вокруг моих, я чувствую, как успокаивается каждая частица тревоги. Она всегда была самой спокойной вещью в моей жизни.

Официальное лицо говорит где-то рядом, но слова расплываются для меня.

Эмма выдыхает, маленький дрожащий вздох, который она пытается скрыть и прекрасно не справляется, и я понимаю, что делаю то же самое.

И когда наступает моя очередь говорить, я не стремлюсь к идеалу. Я даже не приближаюсь. Потому что я стою перед женщиной, которую любил с семнадцати лет.

— Эмма, — начинаю я тихо, мой голос грубоват так, что удивляет даже меня. — Я любил тебя… и только тебя… последние десять лет.

Её пальцы сжимаются вокруг моих.

— Сквозь каждую версию себя, которая тебя не заслуживала, — продолжаю я медленнее, — сквозь каждый плохой день, каждый момент, когда я думал, что не доживу до утра… твоя память была там. Удерживая меня здесь.

Глаза Эммы сияют. Она опускает взгляд, будто пытается успокоиться, но не отпускает.

— Все здесь знают нашу историю, — говорю я, и моё дыхание слегка перехватывает на следующих словах. — Как долго мы были врозь. Как всё ломалось до того, как исцелилось. — Тонкий выдох проходит через меня. — Но чего они могут не до конца понимать, так это того, что даже когда мы были разделены… мы никогда не были по-настоящему разделены. Не на самом деле. Каким-то образом мы всегда… находили путь обратно. Я клянусь быть мужчиной, которым всегда должен был быть для тебя. Я люблю тебя бесконечно, Эм.

Её улыбка дрожит сквозь слёзы. А затем наступает её очередь.

— Джуд, — говорит она, и её голос уже дрожит. — Я никогда не переставала любить тебя. Хизер может это подтвердить, — добавляет она, бросая нежную улыбку в сторону своей лучшей подруги, которая делает драматическое лицо сквозь слёзы.

Тихий смех прорывается сквозь эмоции Эммы, прежде чем она продолжает.

— Никто никогда не мог сравниться с тобой. Ни твоей добротой. Ни твоей нежностью. Ты всегда любил меня так, что это чувствуется… — она замолкает, дыхание перехватывает. — Будто это никогда не изменится. Будто даже когда мы состаримся и поседеем, мы всё равно найдём друг друга так же, как в подростковом возрасте. Полностью, безнадёжно и безумно влюблёнными.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

Она сглатывает, слегка дрожа. — Глядя на тебя сейчас, я знаю, что ты моя родственная душа. Сквозь время, боль и всё, что мы пережили… наша любовь всегда находила путь обратно к свету. Я люблю тебя. Я буду любить тебя до конца своей жизни. До самого последнего вздоха.

Пауза.

А затем я говорю это до того, как успеваю передумать. — И даже после.

Это ложится между нами как обещание, которое не нужно объяснять.

Эмма расплывается в улыбке сквозь слёзы, дыхание дрожит, когда она тихо смеётся, и мир вокруг внезапно кажется слишком далёким, чтобы иметь значение.

Когда мы наконец говорим «да», это не похоже на конец. Это похоже на самое невероятное и красивое начало, когда я обхватываю её лицо руками и целую всем, что у меня есть. Эта женщина владеет моим сердцем и душой. Её щёки мокрые, и мой большой палец мягко гладит её челюсть, как я всегда делал.

Наш дом у океана находится чуть впереди слева. Несколько месяцев назад мы продали коттедж Эммы, и я купил этот дом с тремя спальнями и двумя ванными. Когда мы проходили по нему, её лицо сияло всё время. Так что одним быстрым росчерком пера он стал нашим. Это даже не ударило по деньгам, которые я накопил за годы. Но даже с бесконечными деньгами Эмма всё ещё работает в студии, потому что её инстинкт помогать людям никогда не угасал.

Эмма всё ещё смеётся, сбрасывая туфли у тяжёлой деревянной двери, и я понимаю где-то между звуком её голоса и тем, как Нова проносится мимо нас в гостиную, что я перестал ожидать, что что-то развалится. Я больше не просыпаюсь с мыслью, что какой-то жестокий человек затянет поводок на моём горле. Я чувствую себя… свободным.

Нова заявляет права на диван, растягиваясь с драматичным вздохом, от которого Эмма смеётся громче.

Я смотрю на неё на секунду дольше, как обычно. И когда она направляется в нашу спальню, я поднимаю взгляд на картину, которую она закончила после того, как мы переехали. Раньше это была только пристань с гитарой на ней под луной. Я помню, как моё сердце разрывалось, когда я понял, что она каким-то образом написала моё отсутствие. Теперь она завершена. Потому что Эмма написала себя в неё, с головой на моём плече и Новой с другой стороны. Все мы в конце той же пристани, под той же луной.

Моё горло сжимается так, как я не пытаюсь скрыть.

Эмма следует за моим взглядом и сначала ничего не говорит, просто подходит ближе, пока её руки не обхватывают мою шею. — Эй, — внезапно говорит она.

Я смотрю на неё.

— Я… я теперь Эмма Грейвз.

Слышать, как она произносит наши имена вместе, заставляет моё сердце сделать маленькое сальто. — Ага, ты Эмма Грейвз. — Я целую её нежно, прежде чем веду её наверх.

Я включаю золотую лампу, когда мы входим в спальню. Я смотрю, как Эмма открывает французские балконные двери, впуская прохладный летний воздух. На мгновение я просто смотрю на неё. Моя сильная и красивая девочка.

Мой телефон вибрирует на тумбочке и подключается к Bluetooth-колонкам. Затем «Outro» от M83 наполняет спальню.

Она стоит там, глядя на бескрайний тёмный океан. Моя жена.

Одно слово заставляет меня хотеть упасть перед ней на колени. Она поворачивается ко мне с этим милым, взволнованным взглядом, который у неё бывает для меня, и я уже двигаюсь. Расстояние между нами сокращается за три шага, потому что во мне сегодня нет ничего, что хотело бы расстояния.

Моя рука находит изгиб её челюсти, и я целую её так, будто заново вспоминаю её вкус. Это медленно и осторожно, вырывая крошечный всхлип из её горла. Её руки поднимаются к моим плечам, затем ложатся на мою грудь, пальцы раздвигаются по ткани моей рубашки.

Я мог бы целовать её вечность, но я отрываюсь и мягко разворачиваю её. Мои пальцы находят первый узел на спине её платья. Я развязываю его, позволяя шёлку соскользнуть. Ещё узел. Ещё. Она выдыхает, когда моя костяшка касается её позвоночника, звук настолько тихий, что едва заметен, но я чувствую, как он проходит через мою руку и оседает глубоко в моём сердце.

Последняя застёжка поддаётся, и платье скользит по её бёдрам, падая к ногам. Я прижимаюсь губами к изгибу её плеча, и на мгновение всё её тело расслабляется в моих руках.

Я поворачиваю её обратно ко мне и целую снова, глубже на этот раз, одна рука скользит в её волосы, другая лежит на её пояснице.

Она стонет в мой рот, и внезапно я веду её назад, пока её икры не касаются кровати. Я опускаю её на матрас, её тёмные волосы разлетаются по лесному зелёному покрывалу, и я должен остановиться на мгновение. Просто посмотреть на неё. Соответствующее белое кружевное бельё, грудь поднимается и опускается, глаза устремлены прямо на меня.

Как бы я ни любил видеть её в этом, я люблю видеть её обнажённой ещё больше.

Мой пиджак падает на пол. Затем галстук. Пуговицы рубашки сопротивляются секунду, прежде чем я освобождаю их, и я не пропускаю того, как её взгляд падает на чернила на моих руках, а затем возвращается к моим глазам.

Я наклоняюсь над ней, руки по обе стороны от её рёбер, и провожу ртом по её горлу. Она выгибается, кружево её бюстгальтера касается моей груди, и пока я чувствую вкус соли и тепла её кожи, одна рука расстёгивает мой ремень. Штаны. Боксеры. Я отбрасываю их в сторону, не поднимая головы от её шеи.

Её бюстгальтер расстёгивается щипком большого и указательного пальцев. Я стягиваю лямки с её рук, а затем трусики — кружево цепляется за её бёдра, прежде чем скользить по её бёдрам, коленям, икрам. Она обнажена подо мной, и вид её заставляет мою челюсть сжаться.

— Иди сюда, — шепчу я и поворачиваю её.

Она переворачивается на живот без сопротивления или колебаний. Я люблю это. Она доверяет мне делать с ней всё, что я хочу. Я целую её в затылок, направляя её бёдра вверх, располагая её у края кровати. Мои зубы касаются изгиба её плеча с достаточным давлением, чтобы она ахнула. Затем мои пальцы находят её, и я вхожу двумя пальцами сзади.

Она всхлипывает. Этот милый, сбивчивый звук, от которого я скрежещу зубами, потому что она идеальна. Тесная. Мокрая. Моя. Я медленно вхожу в неё, раскрывая, пока мой рот прокладывает путь по её плечам, затылку, тонкому гребню позвоночника.

Прерывистые стоны срываются с её идеальных губ. Моя другая рука обхватывает её грудь, большой палец кружит вокруг соска, и мой член твердо прижимается к её ягодицам. Я не спешу. Я позволяю своим пальцам работать, загибая их достаточно на каждом выходе, чтобы вызвать этот вздох, эту заминку её бёдер, это отчаянное маленькое движение назад в мою ладонь. Я, блядь, люблю, когда она так делает. Я играю на её теле так же искусно, как на своей гитаре. Она уже дышит тяжело, лбом уткнувшись в матрас, и я чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня.

Она разбивается с криком, и я остаюсь по костяшки, растягивая это, чувствуя каждую пульсацию и трепет, пока она не перестаёт всхлипывать. Только тогда я выравниваюсь.

— Нормально? — спрашиваю я, мой голос ниже, чем я ожидаю.

— Да. — Это слово едва слышно.

Я вхожу в неё. Первый дюйм крадёт моё дыхание. Следующий заставляет её рот приоткрыться. Я медленно продвигаюсь глубже, пока не погружаюсь полностью, и наклоняюсь, чтобы прижаться губами между её лопаток. Обе руки находят её бёдра, пальцы впиваются в её кожу.

Даже в этой позиции я всё ещё чувствую себя так близко к ней.

Мои глаза закатываются от того, как хорошо моя девочка чувствуется. Я медленно выхожу, чувствуя каждое сопротивление, затем резко вхожу. Её вздох проглатывается музыкой.

Мои бёдра двигаются в такт басовой линии. Она встречает каждый толчок мягким, сбивчивым звуком. Мои руки скользят по её бокам, по рёбрам, приподнимая её вертикально к моей груди. Её спина прижимается к моей передней части, её голова падает на моё плечо, и я обхватываю её челюсть, поворачивая её лицо к моему.

Вот тогда я вижу слёзы. Они текут по её щекам, ловя тусклый свет лампы.

— Эмма. — Я останавливаюсь. Всё ещё внутри неё. — Эй. Посмотри на меня, детка.

Её глаза находят мои, красивее, чем когда-либо, потому что она улыбается. Ей не больно. Она ошеломлена.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, мой голос едва слышен.

Она кивает. — Это просто… — Она шмыгает носом, собираясь. — Так много лет я мечтала об этом. О том, чтобы стать твоей женой и любить друг друга каждый день… навсегда.

Я провожу большим пальцем по её щеке, ловя слёзы до того, как они достигают её челюсти. — Я люблю тебя, — говорю я ей, и мой голос срывается на словах.

Она улыбается, рыдание застревает в горле.

Осторожно я поворачиваю её. Укладываю на кровать и устраиваюсь между её бёдер. Когда я снова вхожу, я держу глаза на её. Я не отвожу взгляда. Я не могу. Её ногти впиваются в мои плечи, и я целую её, медленно и глубоко, пока нахожу ритм, похожий на сердцебиение.

Несколько песен проходят, пока я люблю её самым значимым способом, на который способен. Более глубокие движения бёдер вырывают мягкий вскрик из её рта в мой. Я проглатываю каждый.

Моя Эмма.

Эта невероятная, красивая, храбрая женщина, которая прошла сквозь огонь, чтобы снова найти меня. То, как она любит меня… я знаю, что это редкость в этом большом мире. Это то, чего все хотят. И у меня это есть. Каким-то чудом, блядь, у меня это есть. И я никогда не отпущу это.

Следующая песня — та, которую я узнаю мгновенно. «Unworthy» от Vancouver Sleep Clinic. Этот звук заполняет комнату.

Она сжимается вокруг меня, и ещё одна слеза скользит к её виску. Я целую её.

— Я держу тебя, — хриплю я у её кожи.

Её руки скользят по моей спине, ногти оставляют лёгкие линии на позвоночнике. — Джуд… — Её голос срывается на моём имени, дыхание перехватывает, тело сжимается подо мной так, как я знаю теперь по памяти.

Я не ускоряюсь. Я не становлюсь жёстче. Я остаюсь здесь, погружаясь в неё с тем же глубоким, безжалостным ритмом. — Вот так, детка.

Её голова запрокидывается, и она разбивается вокруг меня. Её тело сжимается, пульсирует, и я смотрю на её лицо всё время. Я одержим её лицом. Всегда был, но особенно после всего, через что меня заставили пройти в Москве.

Я провожу её через это, пока моя собственная разрядка не обрушивается на меня. Я прикусываю место между её шеей и плечом, нежнее, чем хочу, и со стоном изливаю всё внутрь неё. До того, как я успеваю перевести дыхание, она тянет меня в ещё один поцелуй. Её руки обхватывают моё лицо, её язык скользит по моему, и я погружаюсь в это, делая ещё несколько глубоких толчков, пока не истощаюсь.

Песня нарастает, и я прижимаюсь лбом к её.

Её большой палец гладит линию моей челюсти. — Джуд. — Её голос хриплый, едва слышен. — Что случилось, милый?

Я не осознавал, что тоже плачу теперь. Чёрт.

Она вытирает влагу с моей щеки, и нежность этого жеста заставляет меня закрыть глаза на мгновение. Я целую её ладонь, её запястье, её безымянный палец, где сидит кольцо. А затем я встречаю её глаза, эти светло-карие глаза, в которых есть всё, что я когда-либо хотел.

— Я люблю тебя, Эмма Грейвз, — шепчу я у её кожи. — Спасибо, что никогда не сдавалась. Даже когда я хотел сдаться сам.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я целую её до того, как она успевает.

После душа и нескольких капкейков с приёма мы оказываемся на задней террасе с открытой дверью позади. Достаточно темно, чтобы мы не видели океан перед собой, но мы точно слышим его. Эмма сидит у меня на коленях в одной из моих мешковатых футболок группы и моих любимых белых шортиках. Мы не зажигаем огонь, потому что сейчас существовать в темноте кажется правильным.

Мои руки обхватывают её, пальцы вырисовывают медленные, рассеянные узоры на её коже. Она откидывается на меня с мягким выдохом, и я целую её в щёку, затем в челюсть, затем в место под ухом, где она слегка вздрагивает и улыбается, будто пытается не плакать.

Никто из нас не говорит какое-то время. Нам не нужно после того, что мы только что сделали.

В конце концов она запрокидывает голову, глаза находят небо, её голос мягкий. — Мы правда сделали это, — говорит она.

Мои руки крепче сжимаются вокруг неё. — Ага, — отвечаю я, голос низкий у её волос. — Мы сделали.

Ветер мягко движется по её влажным волосам, неся запах солёной воды и лета через террасу, пока волны разбиваются внизу. Изнутри дома мягкий свет лампы разливается по деревянному полу.

Эмма игриво морщит нос, когда я снова целую её под ухо. И внезапно меня радуют самые маленькие вещи. Её сердцебиение под моей рукой и храп Новы где-то в гостиной.

Жизнь.

Наша жизнь.

Та, которую я так долго был убеждён, что уничтожу до того, как получу шанс сохранить.

Пальцы Эммы тихо переплетаются с моими, где моя рука лежит на её животе, и долгое мгновение мы просто сидим вместе под звёздами. Здесь нет камер, насилия или бега. Здесь нет призраков, стоящих между дулом моего пистолета и их телом, из которого я только что вырвал жизнь.

Есть просто… это. Моя жена.

Моя грёбаная жена.

Я мягко утыкаюсь лбом в её плечо и закрываю глаза на секунду, позволяя звуку волн осесть там, где когда-то жило горе. Я снова смотрю в тёмный горизонт, простирающийся бесконечно за нашим домом, мои мысли кружатся.

Эмма поворачивается в моих руках. — Что? — шепчет она с улыбкой.

Я провожу большим пальцем по её скуле, прежде чем ответить. — Ничего, — шепчу я.

Но это не ничего.

Это звук океана за домом, который я всегда обещал ей. Это картина, висящая в гостиной, которая наконец завершена. Это Майк и Хизер, всего через улицу, в их собственном доме, куда мы каждое воскресенье ездим на велосипедах на ужин. Это её улыбка каждое утро и каждый вечер. Это пробуждение завтра.

И послезавтра.

И после.

Это все невозможные, красивые вещи, которые я каким-то образом пережил достаточно долго, чтобы удержать.

Эмма шевелится у меня на коленях, и когда я запрокидываю голову к звёздам с ней, прижатой к моей груди, я замечаю внезапную полосу света, прорезающую небо.

Падающая звезда.

Достаточно яркая, чтобы украсть моё дыхание, прежде чем исчезнуть в ночи. Годами я думал бы, что в этом и есть трагедия.

Эмма тоже видит это. Я чувствую маленький вздох удивления в её теле, прежде чем она тихо смеётся, звук полон чуда. Эмоция нарастает в моей груди, и я беру её за подбородок, целуя медленно. И где-то между океаном, музыкой и теплом её в моих руках последняя часть меня наконец понимает то, что я искал с того дня, как оставил её.

Я никогда не уходил от неё.

Я просто всегда пытался найти путь домой.