ДЖУД ГРЕЙВЗ

Три месяца спустя

Дождь тихо стучит по окнам кабинета доктора Мерсера этим серым орегонским послеполуднем. Мой мозг продолжает пытаться перевести этот звук в паттерны. Шаги. Всегда, блядь, шаги в том проклятом подвале.

Я замечаю, что делаю это, на середине, и заставляю челюсть разжаться. В комнате пахнет кофе, и этот запах, вероятно, заставил бы большинство людей расслабиться. На дальней стене стоит книжный шкаф, забитый учебниками по психологии и потрёпанными романами, рядом мягко светится лампа, а на подлокотнике дивана, на котором я сижу, аккуратно сложено вязаное одеяло. Наверное, чтобы люди чувствовали себя в большей безопасности.

Я ни разу к нему не притронулся.

Моё колено не перестаёт подпрыгивать, пока я сижу, наклонившись вперёд, локти на бёдрах, пальцы крепко переплетены.

Доктор Мерсер замечает всё, но не всегда обращает на это внимание. — Ты уже в третий раз смотришь на окно за последнюю минуту, — спокойно говорит он из кресла напротив.

Мой взгляд отрывается от залитого дождём стекла. — Я знаю.

— Ждёшь кого-то?

— Нет. — Я выдыхаю через нос, рассеянно поглаживая большим пальцем шрам на ладони. — Мой мозг просто… ищет выходы. Везде, куда бы я ни пошёл, я ищу выходы.

Он кивает раз, будто это имеет смысл.

В этом и заключается странность терапии. Я постоянно ожидаю, что он будет шокирован, когда я открываю рот. Возможно, даже осуждение, ужас или видимое изменение, когда он осознаёт, с кем именно сидит.

Но доктор Мерсер никогда не выглядит шокированным.

— И как прошла неделя с кошмарами? — спрашивает он.

Я откидываюсь на подушки дивана. — Лучше.

— Другой вид «лучше» или настоящий «лучше»?

Я тихо фыркаю вопреки себе. — Другой вид.

— Объясни.

Я смотрю на свои руки несколько секунд, прежде чем ответить. — Теперь я сплю дольше. — Мой голос выходит грубее, чем я хотел. — Но когда я просыпаюсь, иногда я не знаю, где я. — Я тяжело сглатываю. — Эмма говорит, что я паникую до того, как полностью просыпаюсь. Она старается успокоить меня.

Его выражение остаётся ровным. — Ты помнишь эпизоды после?

— Части. — Я слегка пожимаю плечами. — Обычно я думаю, что кто-то в доме. — Моя челюсть сжимается. — Или думаю, что она ушла.

— А тяга?

Вот оно. Проклятие моего существования.

Я медленно провожу рукой по лицу, прежде чем ответить. — Всё ещё есть.

— Насколько сильная?

— Зависит от дня.

— Это не ответ.

Мои губы слегка дёргаются. — Если день тяжёлый, я ловлю себя на желании сбежать.

— Но ты всё ещё на субоксоне, — добавляет он.

Я киваю раз, прежде чем снова уставиться на свои руки. Бинтов больше нет, но иногда я всё ещё клянусь, что чувствую кровь Алексея, сохнущую под ногтями. Его и Эммы. Ненависть и любовь, запертые вместе на моей коже.

— После кошмаров хуже, — признаюсь я в конце концов. — Или, когда слишком тихо.

— Почему тихо?

Я думаю об этом, потому что он ждёт настоящих ответов, а не удобных. Я усвоил это с этим человеком.

— Когда всё было плохо… — Моё горло слегка сжимается. — Я всегда знал, что мне нужно делать дальше. Выжить. Защитить кого-то. Солгать. Сбежать. Что угодно. — Я смотрю на дождь. — Теперь я просыпаюсь по утрам, варится кофе, Эмма читает на диване, а океан за окнами, и ничего ужасного не происходит.

Доктор Мерсер молчит.

— И это должно быть приятно, — мягко говорю я. — Но иногда это просто вызывает у меня тревогу.

— Почему?

Мои пальцы сжимаются вместе. — Потому что я продолжаю ждать, что что-то разрушит это. Когда я в последний раз позволил себе быть с ней, всё развалилось, и это чуть не убило нас обоих.

Слова тяжело ложатся между нами.

Доктор Мерсер откидывается на спинку стула, изучая меня с тем же спокойствием, которое медленно становится для меня знакомым. — Ты потратил годы на то, чтобы тренировать свою нервную систему выживать в нестабильности, — осторожно говорит он. — Мир теперь кажется незнакомым. Твой мозг интерпретирует незнакомое как опасное.

Я тихо смеюсь, но в этом нет ничего смешного. — Это мрачно.

— Это временно.

— У меня всё ещё бывают эпизоды дереализации. Я иногда диссоциирую, — тихо признаюсь я. — Обычно в толпе. Или в ресторанах. — Я тру челюсть. — Иногда Эмма замечает это раньше меня.

— И что она делает?

Напряжение в плечах немного отпускает при мысли о ней. — Она прикасается ко мне. Просто маленькие вещи. Моя рука. Моя шея. Она продолжает говорить, пока я не возвращаюсь.

Доктор Мерсер медленно кивает. — Звучит как заземление. Помогает и то, что она тоже терапевт.

— Ага. Женщина, с которой она владеет бизнесом, помогает ей со многими её собственными травмами.

— Ты упоминал по телефону, что думал о встрече с семьёй?

У меня скручивает живот. — Ага.

— И как это ощущается?

— Ужасно.

Он ждёт.

Я засовываю руку в волосы достаточно сильно, чтобы потянуть пряди. — Они видели всё в интернете до того, как выяснилась правда. И даже после… — Я слабо смеюсь. — Как мне, блядь, сидеть напротив матери после всего этого? Я… убивал людей.

— Думаешь, они будут видеть тебя иначе?

— Я знаю, что будут.

— Правда?

Вопрос бьёт сильнее, чем я ожидаю. Я снова наклоняюсь вперёд, предплечья на бёдрах. — Я… я не знаю, кто я, когда не выживаю, — признаюсь я наконец. Признание оставляет меня странно пустым.

Доктор Мерсер тихо смотрит на меня мгновение, прежде чем ответить. — Ты учишься, Джуд.

К тому времени, как я покидаю кабинет час спустя, дождь смягчился до тумана, стелющегося вдоль побережья Орегона. Мой мотоцикл ждёт у обочины, чёрная краска всё ещё влажная от погоды. Я купил его практически сразу, как только смог, жаждая свободы, которую он даёт. Когда я на нём, мне лучше. Эмма всё ещё немного нервничает из-за езды, но я когда-нибудь посажу её.

Я надеваю шлем и перекидываю ногу через байк. Прежде чем повернуть ключ, я смотрю на горы, обрамляющие город. Я свободный человек теперь. По-настоящему.

Меня оправдали по всем обвинениям. Влада и Хенрика арестовали, а Нолан стал мёртвым козлом отпущения, которого все искали, взяв на себя вину за большинство убийств, которые я на самом деле совершил. Торговая империя Влада рухнула, и бесчисленные женщины и девушки были вытащены из этого кошмара живыми.

Рэйф говорил мне больше одного раза, что всегда может похитить Влада и Хенрика, отвезти их обратно в свой домик в России и позволить мне закончить работу самому.

Я был соблазнён.

Блядь, я был соблазнён.

Но впервые в жизни я не хочу продолжать оглядываться назад. Я хочу смотреть вперёд. Рэйф — безумный ублюдок, который убивает так же небрежно, как большинство людей пьют кофе. Это его жизнь. Не моя.

По крайней мере, не теперь.

Так что то, что они сели пожизненно, для меня достаточно. Правда в том, что всё ещё есть моменты, когда я чувствую, как тот старый голод шевелится под кожей. Иногда я ловлю себя на жажде насилия и ненавижу, как знакомо это чувствуется. Я не знаю, почему оно всё ещё здесь, и я знаю, насколько это пиздецово звучит. Доктор Мерсер, вероятно, устроил бы фурор, если бы я когда-нибудь признался в этом вслух.

Но некоторые вещи легче рассказывать Эмме.

Она знает те части меня, которые я скрываю от остального мира. Уродливые, повреждённые и тёмные части. Те части, с которыми я всё ещё пытаюсь примириться. Я показал ей каждую тень, которую ношу, и она никогда не вздрагивает.

Она просто берёт меня за руку и любит меня, несмотря ни на что.

Окна над раковиной приоткрыты достаточно, чтобы океанский воздух проникал в домик. Где-то снаружи чайки кричат над береговой линией, пока последние следы дневного света медленно тают в глубокой синеве на горизонте. Весна наконец вернулась на побережье Орегона, неся запах влажного кедра и соли через дом.

Я сижу скрестив ноги на полу перед диваном с гитарой на бедре, рассеянно перебирая струны, пока листы бумаги разбросаны вокруг меня. Некоторые скомканы. На других слова вычеркнуты так агрессивно, что ручка почти порвала бумагу. Приятно снова вкладывать эмоции во что-то хорошее.

Эмма идёт босиком в гостиную в одной из моих толстовок и мягких шортах для сна, её волосы всё ещё слегка влажные после душа. Мой взгляд инстинктивно поднимается к ней в ту секунду, когда она появляется. Теперь это происходит всегда. Будто часть моего мозга всё ещё не может до конца осознать, что мы снова вместе и что нет никакой угрозы, поджидающей снаружи.

Её глаза скользят по бумагам, разбросанным по полу, прежде чем остановиться на мне с милым любопытством. — Ты смотришь на одну и ту же страницу уже десять минут.

Я тихо фыркаю через нос. — Это бесит меня.

Это вызывает у неё маленький смех, когда она направляется к кухонной стойке. Я опускаю взгляд обратно на блокнот, лежащий на колене, пальцы рассеянно касаются струн, пока тёплый свет мягко разливается по домику. Это место теперь чувствуется иначе. Менее преследуемым, чем раньше, когда я был здесь.

Нова потягивается рядом, её лапа давит мне в бок достаточно сильно, чтобы я сдвинулся. Первую неделю после возвращения Нова спала между нами в кровати. Они так скучали друг по другу. И миссис Кент периодически заходит проведать нас.

Я делаю паузу и чешу Нову за пушистым ухом, её чёрная шерсть мягкая и чистая. Маленький вздох вырывается из меня от нормальности этого.

Некоторые ночи всё ещё плохие.

Бывают ночи, когда я просыпаюсь, задыхаясь от паники, с потом на коже, пока Москва поднимается по горлу вспышками крови, дыма и голоса Алексея, блядь. Ночи, когда Эмма должна держать моё лицо между рук, пока я пытаюсь вспомнить, где я.

И однажды, несколько недель назад, я проснулся, рыдая так сильно, что не мог дышать. Я до сих пор помню, как Эмма притянула меня к своей груди без колебаний, пальцы скользили по моим волосам, пока она тихо шептала что-то у моего виска, пока моё тело не перестало трястись.

«Ты дома. Ты в безопасности. Я держу тебя».

Никто никогда не любил меня так нежно. И я ненавижу признавать, что начал верить, что такой любви не существует. Но она напомнила мне, каково это — найти человека, с которым тебе суждено быть.

— О чём песня? — мягко спрашивает она с кухни.

Я оглядываюсь через плечо.

Она прислонилась к стойке, глядя на меня, пока пар поднимается от её любимой кружки с чаем рядом.

Я пожимаю плечами. — Ещё разбираюсь.

— Это ложь.

Улыбка трогает уголок моего рта на мгновение. Эмма слишком хорошо меня знает. Я снова смотрю на гитару, пальцы находят другой аккорд. — Я много говорил с группой.

Её выражение сразу смягчается. — Да?

— Финник думает, что нам стоит сделать что-то этим летом. — Я смотрю на океан за окнами. — Не гастроли или что-то в этом роде. Ничего масштабного. — Мой большой палец медленно скользит по одной из струн. — Может быть, одно мероприятие, чтобы посмотреть на реакцию людей.

Эмма молчит, позволяя мне продолжать в своём темпе.

— Эхос сказала, что присоединится к нам. — Я мягко выдыхаю. — В Портленде есть организация, которая помогает творческим людям оплачивать жильё во время учёбы. Музыка, актёрское мастерство, танцы, всё такое. — Я сглатываю раз. — Я подумал, что мы могли бы собрать для них деньги.

— У тебя бы отлично получилось, — тихо говорит она. — И… Эхос? Ты серьёзно? У неё голос настоящей сирены.

Я киваю, снова глядя на неё, и вижу, что она уже смотрит на меня.

Этот взгляд снова.

Тот, который говорит, что она всё ещё видит меня, любит меня, хочет меня. Даже после всего.

Эмма на мгновение исчезает в коридоре, прежде чем вернуться с тарелкой. Запах шоколада, масла и тёплого хлеба достигает меня.

Мои брови приподнимаются. — Это круассаны с шоколадом? — спрашиваю я, моё сердце сжимается. Я вдруг вспоминаю, как до Москвы она приготовила их для меня, когда я ещё боролся.

— Я почти сожгла первую партию.

— Ты всё равно лучше меня, — усмехаюсь я про себя, вспоминая, как наша забавная перепалка возвращается. Это занимает время, так как она тоже стала другим человеком через это. Но это происходит. И иногда это похоже на то время, когда мы впервые влюбились.

Она тихо фыркает, направляясь ко мне, прежде чем осторожно опуститься рядом на пол. Даже сейчас, месяцы спустя, она всё ещё бережёт свой бок, когда двигается слишком быстро.

Мой взгляд автоматически падает туда, и она замечает.

— Теперь болит только иногда, — мягко говорит она. Она ставит тарелку, прежде чем потянуться к моему лицу, кончики пальцев касаются щетины на моей челюсти.

Я прижимаюсь к её прикосновению, и её выражение тает. Затем она берёт один из листов с текстом, лежащих у моего колена.

Я напрягаюсь. — Не суди слишком строго, — бормочу я.

— Никогда.

Её глаза медленно движутся по странице, пока тишина снова окутывает нас, заполненная только далёкими океанскими волнами и внезапным чиханием Новы. Я улыбаюсь простоте этого вечера. Я больше не боюсь получить сообщение, которое разрушит всё. Или человека, который избивает меня почти до смерти жестокими словами.

Затем дыхание Эммы перехватывает, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть её глаза, наполнившиеся слезами.

— Тебе нравится? — тихо спрашиваю я.

Она кивает, сжимая губы, будто пытается не заплакать. — Я в восторге. Как она называется?

Я колеблюсь мгновение. — «Падающая звезда».

Она закусывает губу, наклоняя голову. — Это красиво, Джуд.

Эмоция нарастает в груди. Прежде чем я успеваю ответить, мой телефон вибрирует на полу рядом. Я тянусь к нему и вижу сообщение от сестры, светящееся на экране.

Ванесса:

Завтра утром еду из Портленда. Мама уже плачет, лол. Папа притворяется, что спокоен, но это абсолютно не так. Я не могу дождаться, чтобы снова увидеть тебя.

Моё горло сжимается.

Эмма внимательно наблюдает за моим выражением. — Что случилось?

На секунду я просто смотрю на сообщение. Три месяца назад я искренне верил, что умру в Москве. А теперь моя сестра завтра утром едет по побережью, чтобы увидеть меня. Жизнь странная.

Она прекрасная, ужасающая, хрупкая… но прекрасная.

Пальцы Эммы мягко скользят между моими.

Я сжимаю её руку раз, прежде чем мягко выдохнуть. — Думаю, я готов, — шепчу я.

Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, её мягкие губы пахнут шоколадом. — Я знаю, что готов.

Пляжный дом моих родителей возвышается перед нами в угасающем свете весенних сумерек, обрамлённый высокими вечнозелёными деревьями, которые качаются на океанском ветру. Тёплые гирлянды светятся вдоль крыльца золотыми нитями. Это красиво.

Вид заставляет меня крепче сжать руль на секунду, прежде чем я выключаю Ауди. Тишина оседает в машине. Я собирался продать эту машину, учитывая, что у меня, блядь, была передозировка в ней. Но я просто не могу заставить себя избавиться от этой чёртовой штуки.

Рядом Эмма тихо наблюдает. Её рука мягко ложится поверх моей. — Тебе не нужно делать это идеально, — мягко говорит она.

Слабый вздох вырывается из меня, когда я смотрю сквозь лобовое стекло на дом. — Это неприятно, учитывая, что я сейчас в секундах от того, чтобы меня вырвало.

Уголок её рта слегка приподнимается, прежде чем она наклоняется через центральную консоль и целует меня в щёку. — Ты в порядке, — шепчет она.

Я киваю, но мои пальцы всё ещё нервно сжимаются на бедре, прежде чем я наконец заставляю себя открыть дверь. Эмма идёт рядом по каменной дорожке к крыльцу, пока мой пульс бьётся сильнее с каждым шагом. Потому что внезапно я думаю только о том моменте, когда они посмотрят на меня и действительно увидят меня снова.

Не версию с обложек журналов или искажённую версию из интернета во время суда.

Меня.

Сына, который исчез в зависимости, насилии, крови и плене так полностью, что даже он перестал узнавать себя.

— Они уже знают, — мягко говорит Эмма, читая мои мысли с точностью. — И они всё равно любят тебя.

Это почти делает хуже. Когда мы впервые вернулись в Сисайд, я не хотел видеть свою семью, пока не получу помощь. Рэйф был очень настойчив, чтобы я пошёл на терапию, этот безумный ублюдок. Так что Эмма приехала сюда и всё объяснила моим родителям. Рассказала им о том, через что я прошёл. Всё.

Огни внутри дома тепло светятся сквозь огромные передние окна, когда мы достигаем ступенек крыльца. Я уже вижу движение глубже в гостиной.

Затем входная дверь распахивается, и появляется моя мать. Рейчел Грейвз стоит застывшая в дверном проёме, её длинные чёрные волосы падают на одно плечо, голубые глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что физически больно выдерживать её взгляд. Она выглядит красивой, такой же, какой была всегда, но в её выражении горе. Блядь, я причинил столько вреда этой удивительной женщине.

Я ненавижу себя.

Её рука летит ко рту, а за ней появляется Ванесса, её собственные голубые глаза уже наполняются слезами. Затем мой отец появляется за ними обоими, более широкий и устойчивый, его ореховые глаза полностью сосредоточены на мне.

Сначала никто не говорит.

И я клянусь на одну ужасную секунду, мне снова семнадцать, я стою перед людьми, которых люблю, в ужасе, что они наконец осознают, что что-то внутри меня фундаментально неправильно.

Затем моя мать ломается. — О, милый, — дрожаще шепчет она.

Звук её голоса уничтожает меня мгновенно.

Она пересекает крыльцо так быстро, что я едва успеваю среагировать, прежде чем её руки обхватывают меня, притягивая крепко, пока рыдание вырывается из её груди. Её руки сжимают заднюю часть моей куртки.

И вдруг я тоже не могу дышать. — Привет, мам, — выдавливаю я слабо, мой голос ломается.

Её пальцы скользят в мои волосы так же, как когда я был младше и болен, или напуган, или убит горем из-за чего-то маленького. — О боже, — тихо плачет она у моего плеча. — Ты дома. Ты наконец дома. Мой милый мальчик.

Слова делают моё сердце тяжёлым. Я дрожаще киваю ей, потому что физически не могу выдавить слова сквозь давление в горле.

Ванесса обхватывает нас обоих, открыто плача, даже не пытаясь держаться, и внезапно мы трое переплетены под светом крыльца, пока океанский ветер мягко развевает наши волосы.

— Ты напугал меня до усрачки, — разбито шепчет Ванесса, отстраняясь достаточно, чтобы схватить моё лицо обеими руками.

Слабый смех вырывается из меня сквозь слёзы. — Прости.

— Нет, — плачет она сильнее. — Не извиняйся за то, что пережил это, Джуд. Я так, блядь, счастлива, что не потеряла ещё одного брата.

Я резко отвожу взгляд, дрожащей рукой проводя по лицу, пока моя грудь неровно вздымается под курткой. Часть меня всё ещё ожидает отвращения после всего. Вместо этого моя семья смотрит на меня так, будто они почти потеряли меня.

Затем мой отец выступает вперёд. Аларик Грейвз всегда нёс в себе эту восхитительную устойчивость. Даже когда я рос, он был тем человеком, который делал хаос управляемым, просто входя в комнату. Я провёл большую часть жизни, желая быть похожим на него, никогда по-настоящему не признавая этого вслух. Сейчас его глаза сияют, когда он смотрит на меня. Затем он притягивает меня в свои объятия, не говоря ни слова. И почему-то это наконец ломает то, что осталось от моего контроля.

Потому что мой отец всегда олицетворял для меня силу, и теперь его руки крепко обхватывают меня, пока я разбиваюсь о него.

— Я держу тебя, — тихо говорит он у моего уха.

И рыдание, которое вырывается из меня после, чувствуется так, будто оно может расколоть мои рёбра. Годы горя, ужаса и стыда вырываются из меня. — Прости, — выдавливаю я в его плечо. — Мне так, блядь, жаль.

Мой отец отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, его выражение болезненно сжимается. — За что? — тихо спрашивает он. Его челюсть сжимается. — Ничто из этого не было твоей виной, Джуд. Я… я просто так счастлив, что не потерял ещё одного сына.

Я не могу ответить, потому что вина всё ещё живёт так глубоко во мне, что кажется вшитой прямо в мои кости. Как я смел рисковать своей жизнью, когда жизнь моего младшего брата была украдена? Я не могу поверить, сколько раз пытался убить себя, зная, какой ущерб причинил бы своей семье.

Моя мать тянется к моей руке, слёзы продолжают течь по её щекам. — Мы так гордимся тобой, — дрожаще шепчет она. — Ты понимаешь меня? Гордимся тобой.

Ванесса быстро кивает рядом.

— И ты остался чистым, — тихо добавляет мой отец, эмоция тоже огрубляет его голос. — После всего, что они с тобой сделали. — Его глаза уверенно держат мои. — Это потребовало силы, сын.

Слова попадают в ту печальную, сломанную часть меня, потому что Нолан потратил годы, убеждая меня, что я слаб. Затем Алексей.

Эмма остаётся тихо у края крыльца на протяжении всего этого, давая нам пространство. Когда мой взгляд наконец снова находит её, она уже смотрит на меня, её собственные глаза влажные. Будто она знала с самого начала, что этот момент вернёт мне что-то, что, как я думал, потеряно навсегда.

Но стоя с моей семьёй сейчас, я чувствую, как напряжение в груди ослабевает. Думаю, это осознание того, что мне наконец позволено вернуться домой.