ДЖУД ГРЕЙВЗ

— Можно мне её увидеть? — сразу спрашиваю я, мой голос грубый, почти не похожий на мой.

Врач колеблется всего секунду, прежде чем кивает раз. — Ненадолго.

Облегчение и ужас бьют меня одновременно. Потому что если я могу её увидеть, значит, она жива. Но это также значит, что она ранена достаточно серьёзно, и я должен подготовиться к тому, что ждёт за этими дверями.

Хизер сразу двигается рядом. — Я пойду с тобой.

Я смотрю на неё, и на мгновение вижу только кровь. Кровь Майка, пропитавшая перед её рубашки, кровь Эммы, засохшая на рукаве. Её лицо истощено под люминесцентным светом больницы, глаза опухшие от часов плача, но она всё ещё выглядит готовой встать и нести весь мир на плечах, если её попросят. Это то, что медсестра делает для нас каждый день.

Моё горло сжимается. — Ты можешь… — Я замолкаю, пытаясь успокоить голос. — Ты можешь сначала пойти к Майку? — Слова почти убивают меня, потому что я знаю, что значит просить её об этом.

Выражение Хизер мягко сжимается.

— Ему не стоит просыпаться одному, — шепчу я.

На секунду она просто смотрит на меня. Её карие глаза изучают моё лицо так интимно, как она никогда не делала со мной. Затем она кивает. — Ты единственный человек, ради которого я выберу её вместо себя.

Я сразу отвожу взгляд, потому что не хочу снова плакать.

Хизер обнимает меня, несмотря на кровь, всё ещё пятнающую нашу одежду. Я держу её, зажмуриваясь на одно короткое мгновение. — Иди к нашей девочке, — шепчет она. Затем она отстраняется и исчезает в противоположном коридоре к палате Майка, не оглядываясь.

Я стою там ещё секунду, глядя ей вслед.

Где-то дальше по коридору спокойный голос Леви тихо звучит сквозь русские акценты, пока Нико и Киран помогают переводить офицерам. Я улавливаю обрывки слов. Расследование, свидетель, травма и самооборона. Я знаю, что мне скоро придётся столкнуться с этим дерьмом, но ничто не так важно для меня сейчас, как моя Эмма.

Врач мягко касается моей руки, направляя меня к её палате в реанимации. Путь по коридору кажется бесконечным. Каждый люминесцентный свет над головой ярче, чем должен быть. Я смотрю на свои руки, пока мы идём. Кровь исчезла с кожи. В основном. Но под ногтями всё ещё есть засохшее красное.

Кровь Алексея.

Кровь Эммы.

Осознание бьёт так сильно, что я почти останавливаюсь и падаю. Одна принадлежала человеку, которого я ненавидел больше всех в этом мире. Другая принадлежит женщине, которую я люблю достаточно, чтобы отдать за неё жизнь. И каким-то образом они запутались под моими ногтями в ночи, которая будет преследовать меня до самой смерти.

Врач замедляется у двери, прежде чем тихо отойти в сторону. Он позволяет мне собраться, а затем я толкаю дверь. И сразу… я чувствую, что нахожусь в фильме ужасов, который не должен быть моей жизнью. Который никогда не должен был быть её. Я снова и снова прокручиваю в голове, как должен был просто захлопнуть дверь перед её лицом, когда она пришла искать меня снова, и просто убежать с ней, оставив наши жизни позади.

Но жизнь не всегда как в кино. Глупо рвать себя на части из-за гипотетического, которое никогда не было возможным… но с тех пор, как мы снова в жизни друг друга, я просто продолжал разбивать ей сердце. Был ли я всегда обречён делать это с ней?

Эмма лежит неподвижно под белыми больничными одеялами. Машины тихо гудят вокруг неё, мягкие, ритмичные сигналы заполняют комнату.

Трубка в её горле.

Я шатаюсь, внезапно нуждаясь в чём-то, чтобы удержать себя прямо. Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что схватился за самого врача. Он любезно жестом показывает мне сесть на стул рядом с её кроватью. И когда я опускаюсь на подушку, я чувствую, как моё сердце увядает ещё немного от ущерба, который вижу. Кто-то такой красивый и добрый никогда не должен переживать это. Никогда не должен выглядеть так или чувствовать что-то, кроме безусловной любви.

Я покажу ей. Я проведу остаток своих дней, показывая ей, как что-то такое драгоценное можно так яростно любить. Если бы я мог разрезать своё тело и предложить свою душу, чтобы она жила, я бы, блядь, сделал это.

Синяк на стороне её лица, где Алексей ударил её раньше. Её кожа бледна под тусклым светом, волосы разметались по подушке тёмными волнами. На одну ужасную секунду она даже не выглядит как кто-то, кто снова проснётся.

В груди сжимается так сильно, что физически больно дышать, когда моя рука находит её. Они тёплые, слава богу. Но её пальцы не сжимаются в ответ. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прижимаясь лбом к ним, пока глаза снова горят.

Врач заходит дальше в комнату, мельком взглянув на Эмму, прежде чем снова посмотреть на меня. — Мисс Истон потеряла значительное количество крови до прибытия. Во время операции её сердце ненадолго остановилось.

Я даже не могу говорить. Я просто смотрю на него, пока моя рука сжимается вокруг руки Эммы.

— У неё была клиническая смерть на столе на короткое время. Нам удалось успешно реанимировать её, но из-за травмы, которую перенесло её тело, мы приняли решение поместить её в медикаментозную кому.

Мой мозг физически не может обработать слова достаточно быстро.

Клиническая смерть.

Её сердце остановилось.

Мой взгляд снова возвращается к Эмме, паника поднимается в горло. Она выглядит точно так же, как три секунды назад, но теперь каждая машина вокруг неё кажется пугающей вместо обнадёживающей. — Когда она проснётся? — спрашиваю я.

Врач колеблется. — Мы не знаем, — признаётся он. — Некоторые пациенты просыпаются довольно быстро после снижения седации. Другим требуется больше времени, особенно после тяжёлой травмы.

Ужасное давление нарастает за грудиной. — Так вы говорите, что не знаете, когда она вернётся ко мне. — Слова выходят тише, чем я хочу.

Врач не поправляет меня. — Она стабильна сейчас, — говорит он вместо этого. — Это хороший знак. Но вы правы. Мне жаль.

Стабильна. Я ненавижу это слово. Потому что стабильна всё ещё значит, что это могут отнять у меня. Мне внезапно становится дурно, когда я снова смотрю на Эмму, на аппарат ИВЛ, дышащий за неё, на синяки на её лице, на её руку, безжизненно лежащую в моей. Несколько часов назад она кричала моё имя в горящем особняке. Теперь она безмолвна, застыла где-то, куда я не могу последовать.

Врач изучает меня ещё мгновение, прежде чем снова заговорить, мягче на этот раз. — Говорите с ней. Слушание знакомых голосов может помочь больше, чем люди осознают. Если вам что-то понадобится, позовите одну из медсестёр.

Затем он тихо покидает комнату, и я остаюсь с ней один.

— Ты вымотала меня до смерти, — дрожаще шепчу я.

Машины отвечают вместо неё.

Я тяжело сглатываю, прежде чем наконец заставить себя снова посмотреть на неё. — Я знаю, что ты не слышишь меня, — тихо шепчу я, большой палец осторожно гладит её костяшки, — но я всё равно буду говорить, потому что, если я не буду, я думаю, что действительно могу сойти с ума.

Мой смех выходит сломанным. Я смотрю на её лицо долгое мгновение, прежде чем снова заговорить.

— Знаешь, в зале ожидания, пока я сидел с Хизер… я вспомнил кое-что. — Я улыбаюсь про себя. — Помнишь тот ресторан за Портлендом? — тихо спрашиваю я. — Та паршивая круглосуточная забегаловка с мигающей вывеской, куда мы ездили после похода?

Мой большой палец медленно скользит по её коже.

— В один из тех разов на тебе был тот огромный серый свитер, который ты украла у меня, потому что говорила, что он так сильно пахнет мной. — Мой голос слегка срывается от воспоминания. — И ты испачкала весь рукав сиропом, потому что была полусонной, пытаясь есть блины, которые тебе так хотелось. Так что, очевидно, я не собирался заставлять тебя пахнуть сиропом всю оставшуюся дорогу домой.

Образ встаёт передо мной так реально, что я почти вижу это. Эмма тихо смеётся в нашей палатке в три часа ночи. Дождь шёл так сильно, что мы едва слышали друг друга, задыхаясь в стонах. Затем её милые ноги в носках, поджатые под неё в кабинке напротив меня на следующее утро…

— Я помню, как думал… — Я останавливаюсь, моё горло сжимается. — Я помню, как думал, что так хочу сделать тебе предложение. Но я был идиотом и не сделал этого, потому что тебе было девятнадцать, и я боялся, что это было бы слишком рано. — Я вздыхаю. — Теперь я понимаю, что мне просто следовало это сделать. Возможно, всё было бы иначе, если бы мы планировали свадьбу вместо того, чтобы я уезжал в Лос-Анджелес в тот день. Возможно, мои приоритеты спасли бы мою жизнь, если бы я… если бы я позволил им.

Мониторы продолжают свой ровный ритм.

Я сжимаю её руку крепче. — Ты не можешь оставить меня здесь после всего, — шепчу я. — Ты понимаешь меня? Ты не имеешь права пройти весь этот путь и спасти мою жизнь, чтобы потерять свою.

Эмоция поднимается выше в горло, удушающая и горячая. Дикая и отчаянная ярость пульсирует внутри моей груди, душит меня на несколько ударов. Мои глаза зажмуриваются, когда я думаю о том, чтобы потерять её. Потерять брата. Потерять Майка…

— Пожалуйста, очнись, потому что я не смогу пережить это снова.

Моя щека лежит на её руке.

— Я не могу похоронить ещё одного человека, которого люблю.

После того как я проплакал, кажется, часы у кровати Эммы, я решаю, что пора навестить моего лучшего друга. Неохотно я встаю, покидая её. Я ещё раз смотрю на неё, прежде чем выскользнуть в коридор. Я не знаю, куда именно я иду, но я вижу, что на дверях палат есть имена. Так что я иду, наполовину присутствующий, наполовину нет, мой взгляд останавливается на каждом имени, мимо которого я прохожу. Пока, наконец, не вижу его.

М. Прескотт.

Я стою там дольше, чем должен, просто глядя на него. Они все пришли сюда ради меня и, возможно, заплатят цену.

С глубоким вдохом я толкаю дверь. Внутри тише, чем в палате Эммы. Монитор рядом с ним тихо тикает, ритм, который кажется странно спокойным для того факта, что всего несколько часов назад он истекал кровью на заднем сиденье машины.

И когда мой взгляд падает на него, я вижу, что он в сознании. Его глаза открыты, и на секунду мы просто смотрим друг на друга, не двигаясь. Затем его рот слегка дёргается.

— Ты выглядишь как полное дерьмо, — хрипит он.

Дыхание вырывается из меня, наполовину превращаясь в смех, наполовину в рыдание, и мне приходится опереться рукой о кровать, чтобы удержаться на ногах. — Тебе бы говорить, — выдавливаю я, мой голос разрушен так, как я даже не пытаюсь скрыть.

Его взгляд задерживается на мне, изучая. — Ты в порядке? — спрашивает он.

Вопрос должен быть простым, но это не так. Поэтому я просто качаю головой раз. — Нет, — тихо признаюсь я.

Его голова наклоняется, глаза смягчаются. — Всё в порядке.

Моё горло сильно сжимается, потому что мне нужно так много ему сказать. Так много, за что поблагодарить.

Хизер спит в кресле рядом с ним, свернувшись вперёд, будто её тело наконец сдалось истощению после того, как слишком долго отказывалось от него. Её рука всё ещё достаточно близко к его, чтобы они могли коснуться, если бы кто-то из них подвинулся на дюйм.

Взгляд Майка скользит мимо меня, в коридор, будто он уже знает, что я не говорю. — Эмма? — спрашивает он.

Я сглатываю раз, прежде чем ответить. — Она пережила операцию, — тихо говорю я. — Она под седацией. Стабильна.

Грёбаное слово горчит.

Глаза Майка закрываются на краткое мгновение. — Хорошо, — выдыхает он. — Хизер сказала, что она в кого-то стреляла?

Я колеблюсь. Воспоминание приходит само, без разрешения. — Да, — признаюсь я. В тот момент, когда я понял, что случилось… мне хотелось плакать. Она не жестокий человек. Это против самой её природы. Ей было так страшно, но она выбрала пойти против всего, что она есть, чтобы спасти мою жизнь.

Он выдыхает через нос. — Она возненавидит это, — шепчет он.

Я провожу рукой по лицу. — Она возненавидит многое, когда проснётся.

Это заставляет его снова посмотреть на меня. — Ты винишь себя, — говорит он.

Моё молчание отвечает слишком легко.

Майк слегка двигается, сразу жалея об этом, когда боль мелькает на его лице, но он всё равно подавляет её, будто отказывается позволить ей прервать его. — Не делай этого, — говорит он твёрже. — Ты не можешь. Это сожрёт тебя заживо навсегда.

Я издаю дрожащий вздох. — Майк…

— Нет. — Его голос прорезается. — Послушай меня.

И я слушаю, потому что всегда слушал своего лучшего друга.

— Что бы ни случилось здесь, ты должен пообещать мне, что Алексей не заберёт тебя.

Мои брови сходятся в замешательстве. — Алексей мёртв, Майк.

Он не колеблется. — Это не значит, что он всё равно не заберёт тебя, Джуд.

Его слова попадают в цель, и внезапно я снова плачу. Разрушение, вина, стыд и ярость обрушиваются на меня. — Я никогда не позволю этому случиться, — выдавливаю я.

Разочарование мелькает в его выражении. Почти так, будто он не совсем верит мне. — Пообещай мне, — просто говорит он.

Я сглатываю. — Ага.

Тишина снова опускается между нами, и я наконец сажусь, пододвигая другой стул ближе, пока не оказываюсь прямо рядом с ним. Мои руки не перестают трястись, когда я кладу их рядом с его.

— Я думал, ты умрёшь, — тихо признаюсь я.

Лёгкая улыбка трогает его губы. — Я, по-видимому, сложнее убиваем, чем выгляжу, — бормочет он.

— Я думал, что потерял и её. — В груди сжимается. — Я всё ещё могу.

Майк слабо кивает. — Она так сильно боролась, чтобы добраться до тебя. Когда ты страдал, убивал или даже спал рядом с кем-то, кто не был ею… она боролась. Поверь мне, она откроет глаза снова.

Я смотрю на свои руки. — Я не думаю, что что-либо когда-либо смоет зло, которое причинили эти руки… — Я замолкаю. — Майк… я не знаю, как она сможет любить меня после этого.

Он вздыхает, мельком взглянув на спящее лицо Хизер, прежде чем вернуться ко мне. — Мы все изменились из-за этого, — шепчет он. — Как только она проснётся, она сразу же будет искать тебя. Я не сомневаюсь, что она всё ещё любит тебя всем, что у неё есть.

Я закусываю щёку изнутри, чтобы снова не заплакать. — Надеюсь, ты прав, чувак. Мне так жаль за всё.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Влад всё ещё на свободе. Он стрелял в Эмму, и я… я ничего не мог сделать.

Он берёт мою руку в свою, и я вздрагиваю от её тепла. — Вы с Хизер спасли Эмму от смертельной кровопотери.

Я киваю, не в силах найти слов. Вина, стыд и разрушение снова кружат в моей груди так быстро, что я чувствую, как меня вырвет. Эти эмоции убьют меня раньше, чем что-либо ещё.

Майк смотрит на меня ещё мгновение, затем позволяет своим глазам отяжелеть, усталость наконец берёт своё. — Джуд, — тихо говорит он.

— Ага?

Он замолкает, обдумывая то, что собирается сказать. — Не исчезай от неё. И от меня.

Моё дыхание перехватывает так сильно, что болит в груди. Это второй раз, когда он намекает на то, что я проиграю битву с собственным разумом. С травмой и тьмой. Он боится за меня. — Я сказал тебе, я не исчезну.

Коридор за реанимационным отделением теперь чувствуется иначе. Офицеры стоят вдоль коридора, наблюдая за мной ближе, чем раньше. Наблюдая за всеми нами ближе, чем раньше.

Леви уже в центре этого. Он мельком смотрит на меня, прежде чем полностью обратить внимание на Аделу и Рэйфа, когда мы входим в их палату. Рэйф сидит прямо, его плечо перевязано и зафиксировано под больничными бинтами. В нём есть спокойствие, которое не соответствует тому, что он пережил. Логично, учитывая, какой он безумный ублюдок. Адела стоит рядом, положив руку на его здоровое плечо.

Леви изучает их обоих. — Мне понадобятся показания всех, — просто говорит он.

Рэйф выдыхает. — Мы будем сотрудничать, — говорит он. — Полностью. В какой бы юрисдикции это ни оказалось.

Адела быстро соглашается.

Леви кивает раз. — С самого начала было бы хорошо. Вашего участия.

Рэйф отвечает первым, кратко описывая то, что помнит. Адела заполняет пробелы там, где он замолкает, её сарказм полностью отсутствует. Оба очень профессиональны в своём тоне. Пока они продолжают обсуждать, мой взгляд находит окно за Аделой.

Я ненавидел открываться и рассказывать Леви всё обо мне. О Нолане, Майке, Адриане и Алексее. Особенно перед Финником и Ками, которым, к счастью, никогда не пришлось видеть насилие, которое Майку и мне пришлось пережить вблизи. Оба напряглись, когда я рассказал им о масштабах сексуального насилия со стороны Адрианы и… Хенрика. Я едва смог пройти через это без слёз. Но Ками сидела рядом со мной всё время, поглаживая мою спину. Она всегда так много обо мне заботилась. Эта женщина выглядит как дикий ребёнок, но она одна из самых добрых людей в мире.

Леви слушал всё время, делая заметки и задавая вопросы.

— О, и это важно, — резко говорит Адела, возвращая меня из мыслей.

Взгляд Леви скользит к ней. — Продолжайте.

Адела выдыхает через нос, будто готовится произнести речь. — Есть доказательства того, что Джуд действовал под принуждением. Не просто подразумеваемое давление. Настоящее принуждение. Приказы, изоляция и психологический контроль. Всё, что, по его словам, с ним случилось, случилось. Единственные доказательства, напрямую связывающие Джуда с насилием, — это видео и фотографии, которые выпустил Алексей. Он пытался обнародовать всё это, чтобы создать нарратив и настроить мир против него.

Её глаза на мгновение скользят ко мне.

Я фыркаю, хотя не упускаю, как сильно она меня покрывает. Тот факт, что они смогли удалить всё остальное, что я сделал, — это грёбаное чудо. Иначе я, вероятно, был бы в тюрьме. — Мир уже против меня.

— Общественное мнение всегда можно изменить, — добавляет она, её голубой взгляд уверен. — Это было сфабриковано намеренно, чтобы выглядеть так, будто он действовал по своей воле.

Взгляд Леви обостряется. — Доказательства существуют? — спрашивает он. — Где?

Рэйф кивает. — У нас есть то, что мы смогли извлечь с флешки одного из наших… — он замолкает на мгновение, его ледяные глаза метаются ко мне. — Друзей.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки.

— Кто этот друг? — спрашивает Леви.

— Адриана Бриттон, — быстро отвечаю я. — Она мертва.

Тяжёлый момент тишины опускается между нами. Рэйф и Адела были рядом, когда Адриана врезалась в преследующие нас машины. Она спасла нас. Дала достаточно времени, чтобы вызвать скорую для Майка. Иначе…

Его бы здесь не было.

— А, — Леви кивает, улавливая эмоциональный вес. — У вас есть эта флешка?

— Да. Она принадлежала Нолану Маршаллу. Он тоже мёртв, но его убил непосредственно Алексей. — Адела медленно скрещивает руки. — Достаточно, чтобы показать намерение манипулировать восприятием, — поправляет она. — Не только то, что его заставили делать. То, что он хотел, чтобы люди думали, что он выбрал.

Леви впитывает это без перерыва, его выражение не меняется, но его внимание теперь полностью сосредоточено на последствиях, а не на людях перед ним. — Виновен он или нет, я должен защищать его. Мы всё обсудим по мере продвижения в Штаты, — говорит он наконец.

Через коридор дверь ненадолго открывается и снова закрывается, и я мельком вижу персонал, снующий где-то в глубине больницы. Эмма всё ещё за этими стенами, и я уже отчаянно хочу вернуться к ней. Всё, что я делаю здесь, всё ещё вращается вокруг её болезненного отсутствия.

Леви отступает на шаг, уже двигая разговор вперёд. — Все вы останетесь на связи, — говорит он. — Никто не покидает это учреждение без разрешения. — Он смотрит через плечо в коридор, понижая голос. — Им сказали пока задержать вас здесь. Многое случилось сегодня ночью, включая смерть в больших масштабах. И особенно потому, что замешаны иностранные граждане… им нужно провести расследование.

Рэйф кивает, принимая это без сопротивления. Адела делает то же самое, хотя её глаза на мгновение скользят ко мне.

— Это нормально, — бормочу я.

— Я ценю, что ваши друзья помогают с переводом, — говорит Леви, поворачиваясь к двери. — Отдохните. Я скоро вернусь.

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. — Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.