ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я выхожу из комнаты Эммы после того, как она засыпает, осторожно прикрывая за собой дверь. Я всё ещё чувствую её на своей коже, всё ещё чувствую её вкус и тепло её тела подо мной. На секунду я просто стою, позволяя тому, что только что произошло, осесть. Это было реально и красиво, и во время этого я понял, что должен действительно постараться ради неё. Я не могу позволить себе утонуть.

У нас осталось три дня. И мне нужно решить, что я собираюсь делать и как.

Мои шаги медленные и неуклюжие, как после чего-то интенсивного. Я прохожу мимо комнаты Майка и Хизер и замечаю, что дверь слегка приоткрыта. Я колеблюсь, затем толкаю её чуть шире, стараясь, чтобы она не скрипнула.

Они спят.

Хизер прижалась к нему, рука Майка обхватывает её, защищая даже во сне. Моя грудь смягчается. Я знаю Хизер дольше, чем Майка, достаточно долго, чтобы помнить версии её, которые не выглядели такими безопасными или счастливыми. Она всегда была более дикой из них двоих. Но с ним она мягче. И каким-то образом, через всё это, через меня, они нашли друг друга.

Тихая, почти недоверчивая улыбка трогает мои губы. По крайней мере, что-то хорошее вышло из всего этого.

Я прикрываю дверь обратно и продолжаю идти. Я не ожидаю, что кто-то будет бодрствовать, когда я достигну подножия лестницы. Но, конечно, они бодрствуют. Рэйф и Адела сидят за обеденным столом, свечение ноутбука освещает их лица. Они оба поднимают взгляд, когда видят меня.

Адела улыбается. — Как всё прошло?

— Хорошо, — говорю я, слово выходит легче, чем я ожидал. — Да… хорошо.

И это правда.

Рэйф кивает раз, прежде чем его внимание снова возвращается к экрану перед ним. Я искренне не могу отблагодарить их достаточно за всё, что они делают, чтобы помочь нам оставаться в безопасности. Я задерживаюсь там дольше, чем планировал, наполовину здесь, наполовину где-то ещё.

А затем мысль оседает, и меня поражает внезапное решение.

— Эй, — говорю я наконец, мой голос прорезает низкий гул комнаты, когда я останавливаюсь у двери в подвал.

Они снова поднимают взгляд.

— Рэйф, — добавляю я, удерживая его внимание, — ты можешь мне кое в чём помочь?

Он слегка выпрямляется в кресле. — Прямо сейчас?

Я медленно выдыхаю, проводя рукой по затылку, и мельком смотрю на дверь в подвал. — Сейчас было бы отлично.

Когда я открываю глаза, я понимаю, что моё тело, блядь, болит. Шея затекла. Я пытаюсь пошевелиться, но цепи гремят, когда я делаю это, и я резко открываю глаза. Бетон, тусклый свет и люминесцентные лампы.

Подвал Алексея.

Нет.

Моё сердце бьётся о рёбра так сильно, будто пытается вырваться из груди. Моя голова дёргается влево, вправо, ища его или Эрика, моё зрение пытается догнать панику, уже заливающую тело. Я дёргаю цепи, металл впивается в запястья.

Ничего.

Мои руки трясутся от усилия, силы ушли, будто их полностью высосали из меня.

Это нереально. Этого не может быть.

Дверь скрипит, открываясь, звук замораживает всё внутри меня. И когда я вижу, кто входит с ним, моя грудь, блядь, рушится.

Алексей, улыбающийся. Смеющийся, на самом деле. И—

Эмма в его хватке, его рука обхватывает её затылок, будто она не более чем животное, которое он затащил с улицы. Он толкает её вперёд, и она падает на пол, её колени врезаются в бетон, прежде чем он пинает её, отправляя её на бок.

Что-то во мне щёлкает.

Я бросаюсь. Цепи натягиваются, дёргая меня назад так сильно, что плечи кричат, но я не чувствую этого. Я не чувствую ничего, кроме потребности добраться до неё. Убрать его от неё.

Алексей просто смеётся, будто это какое-то шоу, и я именно там, где он хочет. — Посмотри на себя, — шепчет он, подходя ближе, его голос гладкий. — Всё ещё пытаешься. В тебе не осталось добра, знаешь.

Ещё одна пара шагов раздаётся за ним, и Влад выходит на свет, его чёрные волосы зализаны назад, глаза тёмные и голодные, когда они скользят по Эмме и мне. Ярость заливает мою систему так быстро, что прожигает внутренности, как лесной пожар через сухостой.

— Ты облажался, маленькая рок-звезда, — напевает Алексей, останавливаясь прямо передо мной. — Ты так сильно облажался, что не вернулся, когда у тебя был шанс.

Он лениво жестикулирует в сторону Эммы. Она поднимается, её дыхание неровное, глаза широкие и испуганные.

— Потому что теперь… — продолжает он, почти скучая, — у Влада будет очень хорошее время с ней.

Моя челюсть сжимается.

— Знаешь, — добавляет Алексей, слегка наклоняя голову, — он всегда тестирует товар перед продажей.

У меня падает желудок.

Нет.

— Только тронь её, — рявкаю я, мой голос вырывается из меня, — и я вырву твои кишки и засуну их тебе в грёбаное горло.

Алексей даже не реагирует, потому что знает, что я не могу двигаться. Я в ловушке. И, несмотря на моё предупреждение, Влад шагает вперёд. Его взгляд скользит по женщине, которую я люблю, будто я только что не говорил. Будто меня вообще не существует. Он двигается над ней, его руки находят её бёдра, тащат её обратно к нему, будто она просто вещь, которую нужно использовать и сломать.

И она кричит.

Моё имя.

Чтобы он остановился.

Чтобы я помог ей.

Кричит, кричит, кричит…

Я снова бросаюсь, каждая мышца напряжена, цепи впиваются в кожу, зрение краснеет. Ничего. Я не могу до неё дотянуться.

Я не могу—

Я резко сажусь в кровати. Воздух врывается в лёгкие, будто я почти утонул, всё тело в поту, сердце бьётся так сильно, что зрение пульсирует с каждым ударом. На секунду я не знаю, где я, блядь, нахожусь. Мои глаза мечутся по комнате, ища. И когда я понимаю, что я в спальне подвала, в домике, моё дыхание сбивается. Я провожу рукой по лицу, дрожа, пытаясь заставить тело догнать то, что мой разум уже знает.

Это был кошмар.

Просто кошмар.

Но моя грудь всё ещё сжата, потому что мои руки всё ещё чувствуют, будто они в крови. Я всё ещё слышу её испуганные крики. И где-то глубоко в костях страх не отпускает меня. Потому что это не похоже на то, что мой разум просто придумал. Это похоже на предупреждение.

Я сижу на краю кровати некоторое время, локти на коленях, глядя в никуда, пытаясь убедить тело, что всё кончено. Что я не там снова, что эти цепи не впиваются в мои запястья, и что Эмма—

Моя челюсть сжимается. Она наверху.

В безопасности.

Я повторяю это снова и снова, пока мой мозг, блядь, не понимает. Затем я встаю на ноги и открываю дверь. К счастью, теперь я могу свободно ходить. Особенно после того, как принял решение спать здесь сам. Я никогда не прощу себя, если причиню ей боль.

К тому времени, как я добираюсь до лестницы, я чувствую успокаивающий аромат кофе и следую за ним. Майк один за обеденным столом, кружка в руке, один локоть опирается на дерево, будто он сидит здесь уже некоторое время. Ноутбуки всё ещё разбросаны по одной стороне стола, кабели, записи и всё то, над чем Адела и остальные работали прошлой ночью, оставлено точно там, где было.

Он поднимает взгляд в ту секунду, когда слышит меня, и его глаза отслеживают каждое моё движение. На секунду никто из нас не говорит. Затем его взгляд обостряется, читая что-то на моём лице, что я, вероятно, не очень хорошо скрыл.

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он.

Я фыркаю и потираю затылок. — Ага, — бормочу я. — Можно и так сказать.

Он неопределённо жестикулирует кружкой. — С Эммой было хорошо, да?

Я киваю, двигаясь к стойке. Простой акт наливания кофе кажется странно важным, даже если это просто мелочь. Это больше того, что я мог сделать для себя за последнее время. Я прислоняюсь к стойке на секунду, просто держа кружку между ладонями, позволяя теплу впитаться в кожу.

Майк смотрит на меня всё это время. Но это не в давящем смысле. Я, блядь, ненавижу, насколько другим и неуместным я себя чувствую со всеми. Мне некомфортно находиться в доме с людьми, которых я едва знаю, и ещё больше — я чувствую себя незнакомцем для тех, кого люблю.

Я отталкиваюсь от стойки и подхожу, падая в кресло напротив него. Древесина скрипит под моим весом. Тишина тянется между нами, пока я отпиваю, но это не странно. С ним никогда не было странно. Если я могу быть собой с кем-то, то с ним.

— Я правда не был уверен, что мы когда-нибудь тебя найдём, — говорит он наконец.

Никакого вступления. Никакого предупреждения. Просто сразу к делу, по-видимому.

Моя хватка на кружке крепчает. — Я знаю, — говорю я. Потому что я знаю. Потому что были моменты, когда я даже не был уверен, хочу ли возвращаться.

Он медленно выдыхает, откидываясь на стул, глаза опускаются к столу. — Был момент, — продолжает он тише, — когда я перестал думать, что мы вернём тебя, и начал думать, что мы просто… пытаемся пережить то, что будет после. Как моя новая жизнь будет выглядеть: жениться на Хизер и принять Эмму как мою новую лучшую подругу.

Мои губы дёргаются. — Жениться на Хизер? Это так серьёзно?

Он кивает. — Ага, чувак. Я люблю её.

Мой взгляд падает на руки. — Ты заслуживаешь этого.

— Ты знаешь, что можешь говорить со мной о чём угодно, — внезапно шепчет он. — Ты не обязан, но, если тебе нужна помощь в переработке чего-то… я здесь, чтобы слушать.

Моё горло сжимается, и я смотрю на кофе в руках. — Я почти не выжил, — признаюсь я. — Адриана спасла меня от самоубийства.

Горло Майка сжимается, вероятно, удивлённый моим немедленным ответом.

— Я всё ещё вижу взгляд в глазах людей, когда они смотрели на меня… испуганный. Я всё ещё чувствую… — Я замолкаю, морщась от воспоминания о Хенрике. — Руки. По всему телу. Те, которых я не хочу.

— Хочешь поговорить об этом больше? — спрашивает он, его голос мягкий и добрый.

Но я качаю головой, внутренне отшатываясь. Я не готов говорить о том, что Хенрик сделал со мной. Я был так отключён, но я помню это. К счастью, это не зашло так далеко, как могло бы. Но всё равно… это заставляет меня хотеть умереть, когда я думаю об этом.

Я провожу рукой по лицу, выдыхая через нос. — Я продолжаю думать о жизни, которую мог бы иметь, — говорю я. — Восемь лет прошли, и я… — Я качаю головой. — Я потратил так много времени на то, что никогда не хотел делать.

— Когда мы выберемся из этого, — шепчет он. — Ты наконец получишь эту прекрасную жизнь, слышишь меня?

Моя челюсть сжимается. — Я затащил тебя в грёбаную Россию. Ты в опасности из-за меня, Майк.

— Ты никуда меня не тащил, — сразу говорит он.

Я поднимаю на него взгляд.

— Я был прямо там с тобой, — добавляет он. — Каждое плохое решение. Каждый кайф. Каждый раз, когда мы думали, что мы на вершине мира, а затем падали с небес. Мы тусили вместе, спали рядом, разговаривали, пока луна и солнце, блядь, не пожимали друг другу руки, чувак.

Тихий, безрадостный вздох срывается с меня. — Ага. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — отвечает он, его голос тихий. — Я ненавижу то, что они с тобой сделали. Но мы убьём их всех, блядь.

В груди достаточно отпускает, чтобы усмешка тронула мои губы. Я думаю о выражении ужаса на грёбаной роже Алексея, когда он поймёт, что монстр, которого он создал, собирается разорвать его на части. — Ага, блядь, убьём, — говорю я.

Майк откидывается на стул, одна лодыжка закинута на колено, глядя на пар, вьющийся из его кружки. Никто из нас не торопится заполнять тишину.

Затем движение на диване слева, и Адриана появляется секундой позже. Её каштановые волосы в беспорядке, падают на одну сторону лица. На ней один из огромных свитеров, которые Хизер нашла для неё, её лицо всё ещё усталое ото сна.

Её зелёные глаза мечутся между мной и Майком в тот момент, когда она видит нас сидящими вместе. Её выражение мелькает предостережением, прежде чем она снова отводит взгляд и направляется к кухне без слов. Звук кофеварки, заполняющий тишину, кажется странно громким.

Я тихо наблюдаю за ней поверх края кружки. И это странно. Не в плохом смысле, обязательно… просто странно. Потому что так долго каждая эмоция, связанная с Адрианой, чувствовалась достаточно острой, чтобы разорвать плоть и кости. Ярость. Предательство. Горе. Желание. Обида. Зависимость. Всё сплетено вместе, пока я не мог отделить одно от другого. Теперь, сидя здесь, глядя, как она наливает кофе в потёртую кружку, пока утренний свет касается её уставшего лица, весь этот шум затих. Она поворачивается через секунду, прислоняясь к стойке с кружкой, зажатой между обеими руками.

— Хотела бы я спать где-то ещё, — бормочет она. — Если не вы двое на рассвете, то Адела и Рэйф.

Майк тихо фыркает в кофе, и я клянусь богом, на одну секунду это почти похоже на годы назад. До того, как всё в моей жизни разбилось. До передозировок, крови, манипуляций и всех тех способов, которыми мы научились выживать друг с другом.

Адриана подходит секундой позже и опускается в кресло рядом с Майком. Никто из нас не говорит сразу. Потому что за этим столом слишком много истории. Тишина тянется достаточно долго, чтобы я почти чувствовал, как все старые версии нас витают вокруг комнаты, как грёбаные призраки. Ночи, размытые таблетками и алкоголем, и криками, которые никто из нас не знал, как остановить.

И, конечно, все те разы, что она забрала у меня за эти годы.

Я смотрю на свой кофе. — Мне приснился кошмар, — тихо признаюсь я.

Глаза Майка поднимаются первыми.

Глаза Адрианы следуют секундой позже.

— Это чувствовалось реально, — продолжаю я, глядя на пар, вьющийся из кружки. — Слишком, блядь, реально.

— О чём? — спрашивает Майк.

Я не колеблюсь. — Алексей держал Эмму там. В этом грёбаном подвале. — Одних слов достаточно, чтобы моя грудь заболела.

Выражение Адрианы сразу меняется, её пальцы сжимаются вокруг кружки.

— И я не мог остановить его, — говорю я, голос грубеет. — Я не мог, блядь, пошевелиться.

Тишина снова опускается.

— Я тоже просыпалась, думая, что снова там. Или в гостевом доме. — Затем Адриана мягко выдыхает через нос. — Теперь это твой самый большой страх, — мягко говорит она. — Он дразнил тебя этим всё время. И даже если ты пытался забыть её… ты никогда не мог. Она всегда жила внутри тебя. Она держала тебя в живых.

Я смотрю на неё. — Ага, — признаюсь я.

Её глаза смягчаются. — Я рада, что она это сделала, — тихо говорит она.

Я моргаю. — Рада?

Печальная улыбка касается её рта. — Не рада, что тебе больно или что-то в этом роде, потому что я знаю, что тебе больно, — уточняет она. — Но я рада, что твой самый большой страх — любить кого-то достаточно, чтобы бояться за них. Чтобы оставаться в живых ради них.

Что-то в моей груди неловко шевелится, потому что было время, когда моим самым большим страхом был я сам. Или хуже… когда мне было наплевать настолько, чтобы вообще чего-то бояться.

Майк трёт рукой челюсть, переводя взгляд между нами. — Мы все очень привыкли к саморазрушению, — говорит он через мгновение. — Какое-то время это была вся наша, блядь, личность.

Вздох смеха вырывается у Адрианы, прежде чем она качает головой. — Боже. Мы были изнурительны в компании, я уверена.

— Ты всё ещё такая, — бормочет Майк.

Она пинает его под столом, и он бросает на неё взгляд.

Я тихо наблюдаю за ними секунду, прежде чем снова смотреть на свои руки.

— Думаю, я забыл, что чувствуют нормальные люди, — признаюсь я. — Вы, ребята, были всей моей взрослой жизнью, правда. Я не знаю, как быть чем-то другим, кроме того, кем меня сделали. Как мне найти себя после всего этого? Я боюсь, что не найду.

Честность этого удивляет меня немного.

Адриана опирается подбородком на руку, изучая меня усталыми глазами. — Я не думаю, что кто-то из нас когда-либо был нормальным, Джуд. Нас всех использовали так или иначе. У меня есть своя история, но это ничего не оправдывает. Ты и Майк — хорошие люди. Вы не заслужили ничего из этого. — Её взгляд падает, и она вдруг выглядит так, как будто ей некомфортно. — Мы выживали в вещах, которые не знали, как пережить. Некоторые из нас… жёстче других.

Мы все сидим с её словами, зная точно, что она имеет в виду. Мы все что-то несли тогда. Славу. Зависимость. Одиночество. Травму, у которой ещё не было названий. Мы просто передавали друг другу вещества, отвлечения и кожу, и называли это совладанием. И каким-то образом убедили себя, что этого достаточно. Она была ребёнком, когда Нолан отравил её, и с ней обращались как с дерьмом всю её жизнь. Я вижу её, но не думаю, что когда-нибудь прощу её за её роль в моём насилии. Если что, есть узел, который никогда не уходил из наших отношений. Уйдёт ли он? Смягчится ли, если я наконец просто отпущу её? Потому что я устал держаться за это.

Я не знаю ответа на этот вопрос.

— Раньше я думала, что если достаточно влезу в вашу жизнь, то вещи станут для меня сносными, — тихо говорит Адриана через мгновение, глядя теперь в свой кофе. — Но я очень ошибалась.

Боль и узнавание мелькают на лице Майка.

— И всё, что это действительно сделало, — заставило меня утонуть вместе с вами.

Слова оседают, и я смотрю на неё. — Я винил тебя во многом, — тихо признаюсь я. — Всё ещё виню.

Её глаза сразу поднимаются ко мне. — Я знаю.

— Я всё ещё не знаю, что делать с некоторыми из этого. У нас всех так много истории вместе, и я… я не думаю, что когда-нибудь буду в том месте, где смогу простить тебя.

Маленький кивок. — Я тоже это знаю.

В её тоне нет защитности, только принятие.

Майк первым нарушает тяжесть, откидываясь со вздохом. — Этому разговору отчаянно нужен ещё один кофе и, возможно, терапевт.

Адриана тихо фыркает. — Эмма — терапевт. — Она тычет большим пальцем в сторону лестницы. — Иди за ней.

— Чёрта с два, — отвечает он. — Она и Хизер любят спать. Я точно не собираюсь с этим связываться. Как бы мы ни были сломаны.

Настоящий смех вырывается из меня, потому что я осознаю кое-что. Впервые за годы никто из нас не притворяется.