ДЖУД ГРЕЙВЗ

В комнате раздражающе тихо. Я не двигался с этого места на полу с тех пор, как Эмма и Майк ушли. Я ещё не готов лечь. Не думаю, что смог бы, даже если бы попытался, блядь. Кровать сейчас кажется слабостью. Будто сдаться или соскользнуть обратно в ту версию себя, в которой я то появлялся, то исчезал с тех пор, как меня вытащили из того места.

Или, может быть, я просто наконец снова здесь. Присутствующий.

Это осознание тяжело ложится на грудь, потому что прошло несколько дней, и большая часть из них не казалась реальной. Будто я смотрел чужую жизнь.

На вторую ночь здесь мне приснилось, что я мёртв.

И худшая часть… было тише, чем здесь. Это было не так уж плохо, честно.

Я вздыхаю и сижу неподвижно ещё мгновение, локти на коленях, глядя в никуда. Мои мысли не складываются правильно. Они приходят обрывками. Некоторые из них мои. Некоторые… нет. Кажется.

А затем мой взгляд скользит к деревянному стулу в углу, который Эмма использовала во время некоторых своих визитов. Моя челюсть сжимается, когда я поднимаюсь на ноги. Движение кажется медленным после того, как я сидел на полу неизвестно сколько. Я тащу стул по полу, звук скрежета бесит меня, и ставлю его в центр комнаты. Лицом к двери. Лицом к тому месту, где она стоит, когда входит.

В животе скручивается от этой мысли, но я не останавливаюсь. Я опускаюсь на стул, мои руки ложатся на бёдра, заставляя себя оставаться неподвижным. Если я собираюсь это исправить, я должен встретиться с этим лицом.

Я должен встретиться с ней лицом.

Поэтому я делаю единственное, чему научился не делать за месяцы. Я закрываю глаза и представляю её. Не ту версию, которую моё тело хочет отвергнуть. Не ту, что связана с болью, проводами и командами, выкрикиваемыми на языке, который я не могу разучить.

Я пытаюсь представить её. Настоящую её, которая провела несколько летних сезонов, любя меня под орегонским солнцем. Я вижу, как она смеётся в моих руках, когда я прыгаю с нашей пристани в холодную воду. Я вижу солнечный свет, играющий в её волосах, когда мои пальцы после этого перебирают их. Её в доме моих родителей, усмехающуюся над моими подгоревшими блинами, будто это лучшее, что она когда-либо ела, даже если они были просто дьявольскими. Или улыбку её отца, когда я намекнул, что однажды женюсь на ней. Даже её широко раскрытые глаза, когда она смотрела на меня, чувствуя, как накатывает тревога. Я был нужен ей. Она хотела меня…

В груди сжимается.

Держись за это.

Не дай этому ускользнуть.

Но это ускользает. Я, блядь, знал, что так будет. Потому что как только её лицо проясняется в моём разуме, что-то ещё врывается за ним. Стул, оковы, электричество, бьющее током…

Я реагирую до того, как успеваю подумать об исправлении. Жестокое содрогание проходит через меня, плечи напрягаются, руки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони. Моё дыхание сбивается, будто я готовлюсь к удару, который никогда не придёт.

— Блядь…

Мои глаза распахиваются, и я резко вдыхаю, будто был на грани утопления. Здесь ничего нет. Ни проводов, ни голоса, ни грёбаной боли. Просто эта пустая комната и я. Но моё сердце колотится, будто я всё равно умираю. Я наклоняюсь вперёд, локти на бёдрах, заставляя себя оставаться здесь. Никаких побегов, мудак. Вгони её в свои вены так же, как ты вгонял иглы.

Снова.

Я должен сделать это снова.

Потому что завтра она войдёт в эту дверь, и я не хочу вздрагивать. Я не хочу смотреть на единственную женщину, которую когда-либо любил, как на то, что причиняет мне боль.

Я тяжело сглатываю и снова закрываю глаза.

Эмма. Просто Эмма. Я воссоздаю её медленно на этот раз, потому что если я потороплюсь, я снова потеряю её. Хорошо.

Дыши.

Что в ней я люблю?

Я думаю о том, как её голос смягчается, когда она произносит моё имя. Как её губы дёргаются, когда она пытается не смеяться над моей тупой хернёй. Или как она смотрела на меня раньше без страха, даже когда у неё были все основания бояться.

В груди ноет.

Держись за это.

Я заставляю это остаться, и на секунду… это работает. Мои плечи не напрягаются. Моё дыхание не полностью разваливается. Напряжение всё ещё есть, будто что-то хочет среагировать, но это не бьёт меня так же. Оно не исчезло полностью, но стало тише. Мои пальцы дёргаются на бёдрах, и я сосредотачиваюсь на этом вместо паники, пытающейся вернуться.

— Ты в порядке, — бормочу я под нос. — Ты в порядке. Она…

В безопасности.

Она в безопасности. Она должна быть в безопасности.

Со мной.

Мысль болит как ад, потому что я не знаю, правда ли это ещё. Моя челюсть сжимается, когда я пробиваюсь через это, заставляя образ вернуться на место, заставляя себя сидеть здесь и чувствовать это вместо того, чтобы убегать. Я думаю о ней у стены, смотрящей на меня, не испуганной и не отступающей, несмотря на то, что я был на грани потери контроля.

Она сказала моё имя.

Блядь, я люблю, когда она говорит моё имя.

Что-то сдвигается в груди, но на этот раз не остро и не болезненно. Нет, теперь это просто… тепло. Оно распространяется медленно, отталкивая панику и обусловливание. Оно проникает во всё тёмное дерьмо, которое случилось со мной, пытаясь затащить его обратно в ад, где ему место.

Моё дыхание выравнивается, и я открываю глаза. Комната вокруг меня не изменилась, но я чувствую, что изменился я… даже если совсем чуть-чуть. Я сижу там долгое мгновение, позволяя телу понять, что ничего не происходит. Что ничего не случилось. Мои руки ослабевают на бёдрах, мышцы успокаиваются.

Завтра, когда она войдёт, я не буду застигнут врасплох. Я уже буду здесь, встречая это и выбирая не причинять ей боль. Моё горло сжимается, когда я смотрю на дверь.

— Я держу тебя, — тихо говорю я.

Я не знаю, говорю ли это ей или себе. Может быть, обоим. Но я имею это в виду. Так что я буду сидеть здесь всю ночь, если придётся.