*Люба*

Гуляли всем миром — в самом прямом смысле: я подозреваю, из соседних сёл пришли тоже, сориентировавшись по запаху Нюриных пирогов, как по маяку. Столы стояли вдоль всей улицы, от моей калитки до его. Символично: двадцать лет мы жили на разных концах этой межи, а теперь между нашими домами стояли столы, и за ними пела вся деревня.

Утром, пока Валюха колдовала над моими волосами, а Милана — над моими нервами, я посмотрела в зеркало и сказала той женщине в молочном платье:

— Ну что, Гусева. Сорок два года. Банкротство, развод, три гектара заброшенных теплиц. Как выяснилось — лучшие инвестиции в твоей жизни.

— Мам, не реви, тушь!

— Я не реву. Я подвожу балансы.

Дед Митяй рвал гармонь так, что мехи дымились. Валюха с Галюсей сорвали голоса на «Горько!» к четвёртому часу, перешли на жестикуляцию, но не сдались. Милана с Валькой — сын Сергея приехал, сам, в костюме и со взглядом «я всё ещё скептик, но пироги аргумент» — к вечеру уже ржали над чем-то в телефоне, как заговорщики.

— Смотри, — шепнула я Сергею, — дети сдружились. Быстрее нас, между прочим.

— У них форы двадцать лет не было, — ответил он и накрыл мою руку своей.

*Сергей*

Она шла ко мне через двор в молочном платье, и я забыл слова. Все. Включая «согласен» — Митяй потом божился, что я просто мычал, но мычал убедительно, и регистраторша зачла.

Гуси выстроились вдоль дорожки почётным эскортом и гоготали в такт гармони. Гриша неделю врал, что случайно получилось, но я-то видел репетиции. Богдан стоял первым, с белой ленточкой на шее, и вид у него был такой, будто это вообще его свадьба, а мы так, массовка.

Я смотрел, как она идёт, — и видел всё разом: девчонку с крапивой, москвичку с чемоданом на остановке, мокрую фурию с шампунем на голове, женщину на плащ-палатке среди помидоров. Все они шли ко мне. Комплектом. И я, хоть убей, не понимал, за какие заслуги.

— Горько! — ревела улица.

Целовались мы, по подсчётам Митяя, сорок семь раз. Митяй вёл счёт палкой по лавке и после тридцатого сбился, так что цифра приблизительная, но заниженная.

Тёмным, поздним вечером, когда гармонь наконец выдохлась, столы опустели, а Милана с Валькой ушли провожать бабу Нюру (и понесли ей оставшиеся её же пироги — круговорот пирогов в деревне), мы остались вдвоём.

Первая брачная ночь была не такая, как та, грозовая, и не такая, как в теплице. Тихая. Глубокая. С обещаниями, которые не надо было произносить вслух, — они и так стояли в воздухе, как августовские звёзды.

— О чём думаешь? — прошептала она в темноте, водя пальцем по моему плечу, по тому самому шраму (вилы, восемьдесят девятый год, отдельная смешная история, расскажу на золотой свадьбе).

— Что я самый богатый мужик в области. Тысяча сто гусей и одна Гусева, точнее теперь Конопля.

— Романтик ты мой сельскохозяйственный.

— И заметь — теперь с обязательствами. По всей форме. Печать, подписи, сорок семь «горько».

— Сорок девять, — сонно поправила она. — Митяй два пропустил. Я считала.

Конечно, считала. Моя жена всё считает.

Моя жена. Двадцать лет я шёл к этим двум словам — по бездорожью, через собственную дурость, мимо чужой женитьбы и одного белого «лексуса». Дошёл.

И это «моя» было лучшим, что я слышал за сорок пять лет. Не считая её «да» под яблоней. И храпа Богдана под окном — он так и уснул при ленточке, на посту. Церемониймейстер. Гордость фермы.