*Люба*

Село готовилось к свадьбе так, будто женился минимум наследный принц. Впрочем, по местным меркам глава сельсовета — он и есть, только с гусями вместо кавалерии.

Новость разлетелась за сорок минут — рекорд даже для Гусиновки. Нюра, по слухам, узнала раньше, чем я успела рассмотреть кольцо. Митяй пришёл к Сергею с бутылкой и словами «ну наконец-то, а то я уж думал, пенсию не отобью». Ставки, как выяснилось, выиграли все, кто ставил «до Покрова», — то есть половина деревни, и Нюрина букмекерская контора закрылась с убытками, о чём Нюра сообщала всем с гордостью пострадавшей за любовь.

Валюха с Галюсей взяли подготовку в свои руки-лопаты немедленно и безоговорочно.

— Платье, — объявила Валюха, загибая пальцы. — Караваи. Столы. Гуси. Гармонь. Платье!

— Ты платье два раза сказала.

— Потому что это главное! Завтра едем в райцентр. В десять. И не вздумай надеть своё московское — знаю я вас, городских, купите серое, скажете «элегантное».

Худсовет в салоне для новобрачных райцентра запомнят надолго. Продавщицы прятались на складе уже к третьему платью.

— Это не бери! — командовала Валюха из кресла. — В этом ты как холодец на поминках!

— А это? — я вышла в кружевном.

— В этом как торт. Свадьба одна, а ты вся в розочках. Следующее!

— А вот это, — Галюся вдруг встала и прижала руки к груди, — вот это бери.

Я повернулась к зеркалу. Платье было простое — молочное, по фигуре, с открытыми плечами. Из зеркала на меня смотрела женщина сорока двух лет, у которой всё только начинается. Я её, честно говоря, не сразу узнала. Хорошая женщина. Живая.

— Семёныч как увидит — забудет, как его зовут, — постановила Валюха.

— Он и так забыл. Ты глаза его видела? Он вчера гусей два раза пересчитал и оба раза сбился на Богдане.

Дома меня ждал очень важный звонок. Я набрала дочь сама — тянуть было уже некуда, до свадьбы оставалась неделя.

— Мам, привет! Ты чего голосом невесты разговариваешь?

Я поперхнулась.

— В смысле — невесты?

— Мам. Я тебя восемнадцать лет слушаю. У тебя три голоса: «рабочий», «всё нормально, я справлюсь» и вот этот, новый, который появился, когда ты в деревню уехала. Только сейчас он какой-то совсем... Так. Стоп. — Пауза у дочери сработала с запозданием, а я даже отсюда, как генномодефицирвоаные счеты заработали только теперь в её юном мозгу. — Мама, что происходит?

— Милана. Я тут немножечко выхожу замуж. Через неделю.

Тишина в трубке стояла секунды три. Потом раздался визг такой мощности, что у меня заложило ухо, а кот у соседей, говорят, спрыгнул с забора.

— МАМ!!! Я ЗНАЛА! Я тебе ещё в июне говорила, что твой отпуск в Гусиновке будет плодовитым! Так, всё, я отпрашиваюсь, я выезжаю, не смей без меня ничего мерить, Гусева! Я имею право на участие в подготовке, я единственная дочь!

Она приехала через два дня — с рюкзаком, обгоревшим носом и лагерными песнями. Обняла меня прямо на остановке, на той самой, отстранилась, всмотрелась. И вдруг замерла.

— Мам. Ты чего такая?

— Какая?

— Живая, — тихо сказала дочь. — Я тебя такой никогда не видела. Вообще никогда. У тебя всю жизнь улыбка была как приклеенная. Дежурная. Для клиентов, для папы, для меня — чтобы я не волновалась. А сейчас настоящая. — И мы обе заревели. В голос.

И ревели так, что тётка с козой, проходившая мимо, тоже на всякий случай всплакнула — деревня, у нас эмоции общие, как колодец.

А вечером Милана, познакомившись с Сергеем, отозвала меня на крыльцо и сказала деловым шёпотом:

— Одобряю, мам. Он на тебя смотрит так, будто ты урожай века. И знаешь что? Он у меня спросил, не против ли я. Понимаешь? Разрешения спросил. У меня. — Она шмыгнула носом. — Папа за восемнадцать лет ни разу не спросил, не против ли я.

Баба Нюра тем временем пекла караваи в масштабах, наводивших на мысли о продовольственной программе. Митяй чинил гармонь. А гуси... гуси что-то подозревали. Богдан ходил по двору с осанкой церемониймейстера и, по-моему, репетировал.