*Люба*

Июльская жара не спадала даже к ночи. Воздух в теплице стоял густой, зелёный, настоянный на томатной ботве, огуречной свежести и чём-то ещё, чему я отказывалась подбирать название до последнего.

Сергей помогал с ночным поливом. Шёл вдоль грядки со шлангом, футболка прилипла к спине, лампа над проходом бросала тёплый свет, вокруг неё героически билась одинокая мошка. Пастораль. Идиллия. Агрокультура.

Я поймала себя на том, что смотрю на него уже минуты три, а мой собственный шланг всё это время добросовестно поливает мои же сапоги.

— Гусева, — не оборачиваясь, сказал он. — Ты грядку топишь.

— Это дренажные работы.

— У тебя сапоги — дренажные работы.

— Это комплексный подход.

Он повернулся. Медленно. Посмотрел — так, как смотрел все эти две недели через ящики с рассадой, через кружки с чаем, через моё «мы взрослые осторожные люди». Лампа гудела. Мошка билась. Помидоры зрели и делали вид, что их тут нет.

И я поняла, что взрослая, выдержанная, ироничная женщина с антикризисным опытом сейчас уступит место кому-то гораздо более честному. Той самой девчонке с крапивой. Которая никогда не ждала, пока ей предложат, — брала сама.

Я бросила шланг. Подошла. И поцеловала его первой.

Сама. Между огурцами и томатами, в резиновых сапогах, полных воды, — самая нелепая и самая правильная декорация из всех возможных.

Он на секунду замер — а потом ответил так, что у меня из головы вылетел весь замкнутый цикл, разомкнулся и укатился в район четвёртой грядки.

— Люба, — выдохнул он между поцелуями, — тут земля... тут неудобно... у меня дом в ста метрах...

— Далеко, — постановила я.

— Люба...

— Председателю, — я стянула с него футболку, — слово. Не. Давали.

— Принято единогласно, — хрипло сказал председатель и сгрёб меня в охапку.

Плащ-палатка нашлась у него в углу теплицы — подозрительно быстро нашлась, я потом отдельно допросила его на эту тему, он клялся, что для укрывания рассады, ага, конечно, рассады. Дальнейшее протоколированию не подлежит. Скажу только, что была нежность пополам с жадностью, смех в самые неожиданные моменты, опрокинутое ведро, возмущённый шорох ботвы и одна треснувшая шпалера, которую мы потом чинили вдвоём и, не сговариваясь, назвали мемориальной.

Потом мы лежали на плащ-палатке между грядок, растрёпанные и бессовестно счастливые. В моих волосах запутался томатный лист. Пахло землёй, зеленью и нами. Над плёночной крышей висела луна — подглядывала, деревенская.

Сергей вдруг засмеялся. Тихо сначала, потом так, что дрожала плёнка.

— Что? — я приподнялась на локте.

— Двадцать лет, — он притянул меня обратно, к плечу. — Двадцать лет я о тебе мечтал. Во всех вариантах. Но чтоб в теплице, среди огурцов, в сапогах... На такое у меня фантазии не хватило. Жизнь оказалась щедрее.

— Жизнь — да, — согласилась я, устраиваясь удобнее. — А вот шпалеру ты мне возместишь. По рыночной стоимости.

— Внесу в договор. Отдельной строкой: «амортизация основных средств по смежным обстоятельствам».

— Конопля.

— М?

— А ведь у нас всё ещё «без обязательств», да? — спросила я в тёплую темноту. Сама не знаю зачем. Язык мой — враг мой, работает без выходных.

Он помолчал. Погладил меня по волосам, вытащил томатный лист, покрутил его в пальцах.

— Ага, — сказал он наконец. — Без обязательств.

И по тому, КАК он это сказал, самая недоверчивая женщина в радиусе тысячи километров поняла: врёт. Безбожно, вдохновенно врёт.

И — вот новость — впервые в жизни мужское враньё меня полностью устраивало.