Антропологическая экономика может с полным правом претендовать на собственную теорию ценности, основанную на эмпирическом материале из своей же вотчины – первобытных и крестьянских экономик. Во многих подобных обществах были обнаружены «сферы обмена», задающие разным категориям предметов разное положение в моральной иерархии virtu (достоинств – лат.). Речь, однако, не идет о теории меновой ценности. Различия в придании ценности вещам зависят в данном случае от препятствий для их взаимообмена, от невозможности конвертировать друг в друга предметы из разных сфер. Что же касается транзакций (или conveyances – «актов передачи») в пределах одной из упомянутых сфер, то факторы, определяющие обменные курсы, так и не были определены (ср.: Firth, 1965; Bohannan, Dalton, 1962; Salisbury, 1962). Таким образом, мы имеем дело с теорией ценности при отсутствии обмена, или с теорией неменовой ценности, которая, возможно, столь же уместна для экономики, не основанной на прочных бизнес-принципах, сколь и парадоксальна с точки зрения рынка. Тем не менее очевидно, что антропологической экономике придется увенчать свою теорию ценности теорией меновой ценности – иначе придется привычно уступить поле силам бизнеса: спросу, предложению и равновесной цене.
Эту главу можно сравнить с разведывательной экспедицией с целью установить, можно ли отстоять обозначенное поле как антропологическую территорию. В то же время это начинание во всех смыслах относится к «экономике каменного века», причем в большей степени к его ранней, нежели поздней стадии. В качестве интеллектуального оружия нам понадобятся самые простые рубила, которые способны наносить лишь грубые удары и которые, скорее всего, быстро раскрошатся при встрече с неподатливой эмпирикой[188].
Ибо факты упрямы. С точки зрения ортодоксального подхода, основанного на категориях спроса и предложения, они нередко вызывают недоумение. Причем такая ситуация, как правило, сохраняется, даже если в отсутствие устанавливающих цены рынков мы будем использовать более релевантные значения терминов «предложение» и «спрос», чем их ныне существующие формальные определения (то есть объем благ, которые доступны и могут быть приобретены в соответствии с тем или иным рядом цен). Однако те же самые факты доставляют неудобство и для антропологических представлений, например, исходящих из повсеместности в первобытных экономиках принципа «реципрокности», какой бы смысл в него ни вкладывался. Однако факты оказываются неудобными именно потому, что мы редко утруждаем себя объяснением того, что действительно представляет собой реципрокность, понимаемая как обменный курс (rate of exchange).
Но в таком случае «реципрокность», предполагающая точные материальные выражения этого курса, встречается редко. Характерной особенностью первобытного обмена является «курсовая неопределенность». В ходе различных транзакций схожие блага соотносятся друг с другом в разных количественных пропорциях – в особенности в массиве обычных транзакций, таких как повседневные акты дарения и взаимопомощь, а также во внутренней экономике родственных групп и сообществ. Участники процесса могут считать, что обмениваемые блага сопоставимы во всех отношениях, а «курсовые вариации» имеют место в пределах одного и того же промежутка времени, одной и той же локации и идентичного набора экономических условий. Иными словами, здесь, похоже, не удастся всё списать на привычные оговорки о несовершенстве рыночных механизмов.
Кроме того, вариативность реципрокности не следует приписывать высшему проявлению несовершенства – той череде купли-продажи, где между сделками отсутствует взаимосвязь, а конкуренция сводится к своему предельному выражению – противостоянию покупателя и продавца, как на восточном базаре. Теоретически в основе рассматриваемой неопределенности может лежать торг, однако для первобытного мира это слишком маргинальная стратегия, чтобы наделять ее силой общего объяснения. Большинству первобытных народов торг совершенно неведом, а для остальных он представляет собой преимущественно эпизодическую разновидность отношений с чужаками.
(Здесь я позволю себе неуместное отступление, никоим образом не оправдываемое моим полным невежеством в Экономической Теории. Можно с готовностью допустить, что «примитивные» экономики представляют собой экстремальный контекст, не имеющий никакого теоретического значения либо выступающий предельным случаем. Тем не менее такое допущение представляется характерным для попыток применить к таким экономикам формальный аппарат бизнес-анализа. Ряд примеров: ситуацию в осажденном городе можно описать в терминах спроса с потенциалом замещения и эластичности рынка продовольствия, к рыбному рынку ближе к вечеру можно применить термин «уязвимость предложения» – не говоря уже о признании материнского молока «предпринимательским капиталом» (Goodfellow, 1939) или о тавтологическом оправдании неспособности воспользоваться наилучшей возможностью по причине того, что общественные ценности преобладают над материальными. Всё это выглядит так, будто первобытным народам каким-то образом удается выстраивать систематически организованную экономику в тех маргинальных с точки зрения теории условиях, где в рамках формальной модели система терпит крах.)
По правде говоря, похоже, что первобытные экономики бросают вызов всякой систематизации. Вывести стандартные обменные ставки из любого набора транзакций, представленных в этнографических описаниях, практически невозможно (ср.: Driberg, 1962: 94; Harding, 1967; Pospišil, 1963; Price, 1962: 25; Sahlins, 1962). Этнограф может прийти к выводу, что люди не наделяют свои вещи фиксированной ценностью. И даже если составить таблицу эквивалентностей (сколь угодно сомнительными способами), фактические акты обмена зачастую радикально отличаются от этих стандартов, хотя и максимально к ним приближаются в социально периферийных взаимодействиях, например между представителями разных сообществ или племен. В то же время в обширном внутреннем секторе, где действуют принципы дистанции родства, ранга и относительного достатка, наблюдаются резкие отклонения от стандарта вверх и вниз. Важно при этом уточнить, что материальный баланс реципрокности зависит от того, в каком социальном секторе происходит обмен. Таким образом, наш анализ меновой ценности начинается там, где завершилась предыдущая глава, посвященная «социологии первобытного обмена».
В пятой главе был предпринят подробный анализ социальной организации материальных отношений. Если сжато суммировать, то с определенной позиции племенная организация представляет собой ряд концентрических сфер. Их исходной точкой выступают сплоченные внутренние круги – семейное хозяйство и небольшое поселение, – далее следуют более обширные и размытые зоны региональной и племенной солидарности, а за ними начинается полная неопределенность межплеменной сферы. Так выглядит социальная и моральная схема племенного универсума, где устанавливаются нормы поведения для каждой ее сферы, соответствующие мере общности интересов. Обмен тоже является разновидностью морального поведения и регулируется соответствующим образом. Следовательно, реципрокность приобретает генерализованный характер в секторах, наиболее близких к центру: необходимость ответного дара точно не определена, время и объем ответных действий зависят от будущих потребностей исходного дарителя и возможностей получателя дара, поэтому на протяжении длительного времени поток благ может быть несбалансированным, а то и однонаправленным. Однако за рамками этих внутренних сфер и негарантированных ответных даров мы обнаруживаем сектор настолько неустойчивых социальных отношений, что их можно поддерживать лишь при помощи более непосредственного и одновременно сбалансированного обмена. В интересах долгосрочной торговли и под социальной защитой таких механизмов, как «торговое партнерство», эта зона может охватывать даже межплеменные отношения. За пределами внутренней экономики переменной реципрокности находится более или менее обширная сфера, для которой характерна определенная корреляция между установленными обычаем и фактическими ставками эквивалентности. Таким образом, наиболее перспективная сфера для исследования обменных курсов обнаруживается именно здесь.
Подобно тому как происхождение денег традиционно связывалось с внешними рынками – и во многом по тем же самым причинам, – поиск первобытной теории ценности тяготеет к внешним транзакционным сферам. В этих сферах совершение сбалансированных сделок не просто является обязательным – обменные процессы внутренней экономики вдобавок, как правило, распадаются и комбинируются, поскольку социальная дистанция отменяет представление о «конверсии» как о чем-то аморальном. Те блага, которые внутри сообщества отделены друг от друга, здесь становятся эквивалентными. Особое внимание следует уделить транзакциям между участниками товарищеской и родственной торговли, поскольку эти отношения предполагают экономическое равенство и использование стандартных обменных ставок. Соответственно, ниже мы сосредоточимся на анализе партнерской торговли, из практических соображений рассмотрев лишь несколько эмпирических случаев. Впрочем, эти примеры отобраны из отдельных частей Тихоокеанского региона, которые знамениты своей развитой аборигенной коммерцией.
Далее мы рассмотрим три локальные сети обмена, которые, помимо прочего, образуют три различные структурные и экологические формы: системы пролива Витязь и залива Хьюон в Новой Гвинее, а также межплеменную торговую цепочку на севере Квинсленда (Австралия). Во всех трех случаях на обменных курсах сказываются колебания спроса и предложения, что затрудняет понимание торговых операций. Дело в том, что в торговле, анализируемой ниже, полностью отсутствует тот тип рыночной конкуренции, который в экономической теории наделяет спрос и предложение подобной властью над меновой ценностью.
Ключевые характеристики сети Квинсленда представлены на рис. 6.1, составленном по краткому описанию Лористона Шарпа (Sharp, 1952). По своей структуре это простая цепочка торговли, связывающая друг с другом различные сообщества аборигенов, живущих вдоль линии, протянувшейся примерно на 400 миль в южном направлении от берегов полуострова Кейп-Йорк. Контакты каждой группы ограничены ближайшими соседями, связь с отдаленными сообществами – лишь косвенная. Сама торговля осуществляется в виде обмена дарами между старейшинами, классификационными братьями. Анализируя материал, относящийся к йир-йоронтам, Шарп мог использовать лишь частности обмена топорами и копьями на протяжении всей цепочки, однако этой информации достаточно, чтобы задокументировать воздействие спроса и предложения на условия транзакции. Здесь действует простой принцип: если в рамках территориальной сети ставка обмена товара А на товар В увеличивается пропорционально расстоянию от источника товара А, то обоснованно предположить, что относительная ценность товара А увеличивается pari passu (эквивалентно – лат.) «реальным» издержкам и дефициту, то есть сокращению предложения, а также, возможно, и повышению спроса. Различия в ставках обмена копий на топоры вдоль торговой цепочки Квинсленда демонстрируют двунаправленное действие этого принципа. У йир-йоронтов неподалеку от мест изготовления копий на севере за один топор нужно отдать 12 копий, но примерно в 150 милях к югу, ближе к месту изготовления топоров, это соотношение падает до 1:1, а на самой южной оконечности цепочки оно, похоже, выглядит как одно копье за «несколько» топоров. В таком случае очевидно действие спроса и предложения – а вместе с ними, похоже, и ортодоксальной Экономической Теории.
Рис. 6.1. Торговая цепочка в Квинсленде (Sharp, 1952)
В системе торговли в проливе Витязь достигается тот же эффект, но другими организационными средствами (см. рис. 6.2). Эта сеть с расходящимися от центра лучами – маршрутами плаваний жителей архипелага Сиасси – является лишь одной из ряда похожих; они появились в Меланезии усилиями посредников, подобных античным финикийцам. Аналогичную торговлю ведут в регионах своего проживания лангаланга с острова Малаиты, жители архипелага Тами, араве из Новой Британии, манус с Адмиралтейских островов и новогвинейские билибили. Эта коммерческая адаптация заслуживает небольшого комментария.
А. Зона торговли сиассийцев
Сиассийцы имеют в начале цепочки → Сиассийцы получают в конце цепочки
Рис. 6.2. Посреднические выгоды торговцев с островов Сиасси (Harding, 1967)
(1) 1 свинья → 5–10 мешков саго (на о. Умбой) → 50–100 горшков (Сио-Гитуа) → 5–10 свиней (Новая Британия)
(2) 1 свинья → 50 фунтов красной охры (на о. Умбой) → 50 горшков (Сио-Гитуа) → 5 свиней (Новая Британия)
(3) 12 кокосовых орехов → 3 горшка (Сио-Гитуа) → 1 кусок обсидиана (Калинги) → 10 горшков (Сио) → 1 свинья (Новая Британия)
(4) 20–40 кокосовых орехов → 10 горшков (Сио-Гитуа) → 1 собака (Новая Британия) → 1 свинья (Новая Гвинея)
Несмотря на свое центральное пространственное положение, сами по себе эти торговые группы маргинальны: им нередко приходится ютиться в свайных домах на ненадежных платформах посреди лагуны – у них нет ни моу[189] (mow) пахотной земли, которую они могут назвать своей, ни каких-либо иных ресурсов, за исключением того, что дает им море, – нет даже древесины для каноэ или волокон для рыбацких сетей. Технические средства их производства и обмена импортируются, не говоря уже об основных товарах их торговли. Тем не менее торговцы, как правило, являются самыми богатыми людьми своей округи. Сиассийцы занимают лишь примерно трехсотую часть территории подрайона Умбой, включающего одноименный крупный остров, однако на их долю приходится примерно четверть его населения (Harding, 1967: 119)[190]. Это процветание – результат торговли с рядом окрестных деревень и островов, жители которых хоть и живут в более благоприятных природных условиях, но соблазняются торговлей с сиассийцами в силу разных соображений – от материальной до матримониальной выгоды. Сиассийцы регулярно обменивали рыбу на корнеплоды в соседних деревнях острова Умбой и были единственными поставщиками керамики для многих жителей берегов пролива Витязь, доставляя ее из немногих мест ее изготовления на севере Новой Гвинеи. Сиассийцы таким же способом контролировали распространение обсидиана из мест его добычи на севере Новой Британии. Кроме того, отметим не менее важный момент: для своих торговых партнеров сиассийцы выступали редким или единственным источником престижных товаров, используемых и в качестве выкупа за невест, таких как изогнутые свиные клыки, собачьи зубы и деревянные чаши. В соседних районах Новой Гвинеи, Новой Британии или Умбоя мужчина не мог жениться, предварительно не совершив торговую сделку (прямую или косвенную) с сиассийцами. Таким образом, общим следствием их предприятий было появление торговой системы особого экологического типа. Она представляла собой круг сообществ, связанных морскими маршрутами расположенной в центре группы – не располагавшей значительными природными ресурсами, но сумевшей воспользоваться внутренним притоком ресурсов из более богатой периферийной зоны.
Эта конфигурация экосистемы зависит от определенных отношений элементов в схеме обмена и является их воплощением. Интересы разных торговых народов порой пересекаются, но такие группы, как сиассийцы, практически монополизируют транспортировку товаров в собственном регионе. «Конкуренция» здесь имеет выраженный несовершенный характер: многочисленные разбросанные деревни, относящиеся к кругу торговли сиассийцев, не взаимодействуют друг с другом напрямую. (А манус и вовсе препятствуют тому, чтобы другие народы их круга владели или управляли каноэ, способными перемещаться по морю (ср.: Mead, 1961: 210).) Выгодно используя отсутствие коммуникации между удаленными сообществами и неизменно стремясь играть на повышение обменных курсов, сиассийцы издавна распространяли фантастические истории о происхождении перевозимых товаров:
…горшки для приготовления еды вывозятся из трех удаленных друг от друга мест на материке (Новая Гвинея). На архипелаге (имеются в виду Умбой, близлежащие острова и западная часть Новой Британии) керамику не делают, и местные жители, которым ее привозят сиассийцы (а до них этим занимались жители архипелага Тами), прежде даже не осознавали, что глиняные горшки являются рукотворными изделиями, почитая их экзотическими дарами моря. Откуда взялось такое представление у народов, не занимающихся гончарным делом, неизвестно, однако сиассийцы всячески дополняли эти поверья и помогали их сохранять. Они уверяли, что горшки представляют собой раковины глубоководных мидий, будто бы жители Сио (Новой Гвинеи) специально ныряют за этими мидиями, съедают их мясо, а пустые «ракушки» продают сиассийцам. Подобный обман повышал ценность горшков, но был оправдан принципиальной ролью, которая принадлежала этим изделиям в морской торговле (Harding, 1967: 139–140).
Насколько я могу судить по собственному краткому полевому визиту к сиассийцам, в своих рассказах они больше преувеличивали сложности изготовления горшков, нежели их редкость, руководствуясь местным принципом: то, что «большой парень делает» (big-fella work), равноценно тому, что «большой парень платит» (big-fella pay). Иными словами, их весьма продвинутые коммерческие хитрости были замешаны на совершенно невинной трудовой теории ценности. И нет ничего удивительного в том, что традиционно сложившееся партнерство (своего рода торговая дружба) в системе пролива Витязь по масштабу социабельности кратно превосходит систему Квинсленда, где торговля держится на родстве. Обмены между сиассийцами и их партнерами действительно основаны на стандартных курсах. В то же время сиассийцы, уверенно занимавшие позицию посредника и незаменимые для своих «друзей», по отношению к которым у них самих не было потребности проявлять тактичность, взимали плату по принципу «сколько выдержит рынок». Меновая ценность не только локально варьировалась в зависимости от спроса и предложения (опять же, судя по курсовой разнице, соответствующей удаленности от места происхождения товара, см.: Harding, 1967: 42 passim), но и сама монополистическая торговля способствовала дискриминационной выгоде. Как демонстрируют цепочки транзакций (рис. 6.2), сиассийцы, перемещаясь между пунктами своей сети, теоретически могли превратить дюжину кокосов в свинью, а ту же свинью – в пять таких же. Этот невероятный первобытный триумф хитрости выглядит очередной победой интерпретации аборигенной торговли как обычного делового предприятия[191].
Однако система, сложившаяся в заливе Хьюон, не позволяет столь же уверенно прибегать к расхожим экономическим истинам, поскольку здесь товары специализированного местного производства обмениваются по единым ставкам в пределах всей сети (Hoghin, 1951). Тем не менее простой анализ демонстрирует, что факторы спроса и предложения действуют и в этом случае.
Полукруглая прибрежная сеть залива также объединяет этнически разнородные сообщества (см. рис. 6.3). При этом торговля осуществляется в рамках взаимных визитов: жители одной деревни посещают другие и ждут встречных посещений от своих партнеров на побережье (обычно из более близких мест). Поскольку торговые партнеры являются родственниками и их семьи объединены браками (смешанными), то торговля представляет собой социально укорененный обмен дарами, сбалансированный традиционными обменными курсами. Ряд таких соотношений приводится в таблице 6.1.
Рис. 6.3. Сеть торговли в заливе Хьюон (Hogbin, 1951)
Таблица 6.1. Традиционные обменные эквиваленты для сети торговли в заливе Хьюон (Hogbin, 1951: 81–95)
а За исключением обмена на миски, во время исследования деньги в торговле использовались редко[193].
Хогбин связывает характерную для этой системы локальную специализацию в ремеслах и производстве продовольствия с естественными различиями в распределении ресурсов. Своя характерная специализация имеется у каждой деревни или небольшой группы соседних деревень. Поскольку дальность морских маршрутов ограничена, сообщества, расположенные в центре сети, выступают посредниками в доставке специализированных товаров, которые изготавливаются в разных оконечностях залива. Например, жители Бусамы (Хогбин рассматривает торговлю с их точки зрения) отправляют в южном направлении циновки, миски и другие товары, изготовленные на северном побережье, а в северном направлении отправляют горшки, изготовленные в южных деревнях.
Подобно другим сетям торговли, существующим в Новой Гвинее, система залива Хьюон не была полностью замкнутой. Каждая прибрежная деревня обменивалась товарами с народами, проживавшими в глубинных районах в непосредственной близости. Кроме того, жители островов Тами, совершавшие самостоятельные экспедиции на дальние расстояния, связывали Хьюон с расположенной к северу торговой зоной сиассийцев; в давние времена жители Тами доставляли на берега залива обсидиан, который добывался в Новой Британии. (Гончары из деревень в южной части залива аналогичным образом отправляли свои изделия дальше на юг, хотя об этой торговле мало что известно.) Возникает вопрос: с какой целью выделять залив Хьюон в отдельную «систему»? Для этого есть двоякое основание. Во-первых, несколько здешних деревень в материальном плане явно составляют органичное сообщество, в пределах которого оседала подавляющая масса предметов локального производства. Во-вторых, на организационном уровне эта торговля, основанная на родстве и имевшая характерную форму, а также, очевидно, единый ряд обменных курсов, похоже, ограничивалась масштабами залива[192].
Сеть залива Хьюон может выступать наглядным контраргументом для тех специалистов, которые склонны преуменьшать практическую (или «экономическую») значимость первобытной торговли. Без торговли ряд деревень не смогли бы существовать в нынешнем виде. На юге земледелие в окрестностях залива сопряжено с естественными затруднениями, поэтому саго и таро приходится закупать в округах Буакап и Бусама (см. рис. 6.3 и таблицу 6.1). «Без торговли южане (гончары) и правда не смогли бы долго выживать в нынешних условиях» (Hogbin, 1951: 94). Жители островов Тами на северо-востоке залива также не имеют доступа к плодородным землям: «Значительную часть (их) продовольствия приходится завозить извне» (Ibid. P. 82). В результате приличная доля выращенного в плодородных районах отправляется в другие места. Например, вывоз таро из Бусамы (в основном в четыре расположенные южнее деревни) составляет «более пяти тонн ежемесячно» – для сравнения: сами жители Бусамы потребляют 28 тонн таро в месяц (непосредственное пропитание). Если исходить из преобладающих в Бусаме высоких нормативов питания (Ibid. P. 69), то вывозимого объема таро хватило бы для того, чтобы накормить еще одно сообщество из 84 человек (средняя численность населения деревень по берегам залива составляет 200–300 человек; Бусама, где проживает более 600 человек, является нехарактерно многочисленным населенным пунктом). В таком случае, переходя на уровень абстракций, экологическая модель залива Хьюон полностью противоположна району пролива Витязь: периферийные сообщества здесь от природы бедны, а центр богат ресурсами, что задает магистральное направление потока благ – от центра к периферии.
С рядом гипотетических допущений можно дать оценку масштабов этого потока, исходя из обменных курсов между товарами центра и периферии. Например, таро из Бусамы обменивается на керамику из южных деревень по курсу 50 фунтов таро за 1 маленький горшок или 150 фунтов за 1 большой. Мое скромное знакомство с этим регионом позволяет утверждать, что данное соотношение очень выгодно для гончаров в части затраченного рабочего времени, и того же мнения, похоже, придерживается Хогбин (Ibid. P. 85). В связи с этим можно привести такое замечание Дугласа Оливера относительно южной части острова Бугенвиль, где один горшок «среднего размера» эквивалентен такому же количеству денег-ракушек, что и 5,1 фунта таро – объем, для получения которого, констатирует Оливер, «требуется затратить несравненно больше труда» (Oliver, 1949: 94). С точки зрения трудозатрат соотношения между товарами, характерные для торговли между Бусамой и деревнями гончаров, выглядят несбалансированными. Основные обменные курсы подразумевают, что относительно бедные сообщества присваивают интенсивный труд относительно состоятельных сообществ.
Однако эта эксплуатация вуалируется изворотливым уравниванием ценности труда обеих сторон. На первый взгляд, никто не в дураках, но обман создает подобие справедливости обмена. Гончары преувеличивают (трудовую) ценность своего продукта, тогда как жители Бусамы всего-навсего недовольны его потребительной ценностью:
Хотя этикет препятствует разногласиям, мне было интересно пронаблюдать, сопровождая одного человека из Бусамы в торговой поездке на юг, как жители Бусо (деревни гончаров) постоянно преувеличивали трудозатраты на изготовление своих горшков. «Мы упорно трудимся целый день от восхода до заката, – твердил нам один человек. – Добыть глину еще сложнее, чем добыть золото. Как у меня болит спина! К тому же в почти готовом горшке всегда может появиться трещина». Люди (из Бусамы), с которыми я прибыл, вежливо соглашались, но затем переводили разговор на то, что в наши дни горшки имеют низкое качество. Они ограничились общими словами, не обвиняя никого конкретно, но было очевидно, что с их стороны это была попытка дать симметричный ответ (Hogbin, 1951: 85).
На всем побережье, как уже отмечалось, обменные курсы примерно едины. В любой деревне, где, к примеру, обычно обменивают циновки, «кошельки» и/или горшки, одна циновка эквивалентна четырем кошелькам или одному небольшому горшку. Эти соотношения сохраняются вне зависимости от расстояния от места изготовления: небольшой горшок эквивалентен одной циновке как в южных деревнях, где изготавливают керамику, так и на северном побережье, где плетут циновки. Непосредственный вывод, что посредники, находящиеся в центре сети, не получают никаких выгод от оборота периферийных товаров, подтверждается Хогбином: по его словам, Бусама не получает никакой «прибыли» от переправки южной керамики на север или северных циновок на юг (Hogbin, 1951: 83).
Таким образом, к системе залива Хьюон неприменим простой принцип, который мы сформулировали, чтобы обнаружить воздействие факторов спроса и предложения в системах пролива Витязь и Квинсленда, где меновая ценность вещей напрямую зависела от расстояния от места их изготовления. Но в таком случае «рынок» залива Хьюон имеет иную форму. В техническом смысле перед нами рынок с меньшей степенью несовершенства. Поскольку хотя бы потенциально существует более одного поставщика того или иного товара, то желающие извлечь повышенную выгоду рискуют остаться не у дел. Отсюда вытекает следующее объяснение того, почему жители Бусамы не способны получать посреднический сбор: «Любому сообществу нужны товары всех остальных сообществ, и туземцы открыто признают готовность пожертвовать экономической выгодой, чтобы оставаться в рамках цикла обмена» (Ibid. P. 83). Всё это исключает возможность воздействий спроса и предложения на обменные курсы. В то же время эта возможность перемещается на более высокий уровень сети в целом. Возникает вопрос: отражает ли сравнительная ценность товаров соответствующие объемы совокупного спроса и предложения в пределах залива?
Одно примечательное исключение из унифицированных курсов – исключение, на первый взгляд являющееся нарушением самых элементарных принципов адекватного бизнеса и здравого смысла, – указывает именно на это. Жители Бусамы отдают жителям острова Тами по 10–12 шиллингов за миски, которые затем обменивают в южных деревнях на горшки стоимостью в восемь шиллингов[194]. Жители Бусамы объясняют, что гончары из южных деревень «живут там, где мало еды. К тому же нам нужны горшки для собственных нужд и чтобы менять их на циновки и другие вещи» (Hogbin, 1951: 92). Однако в этом объяснении, апеллирующем к горшкам, есть интересный подтекст, указывающий на таро, которое выращивается в самой Бусаме. Условия на южном направлении торговли явно невыгодны жителям Бусамы из-за ограниченного спроса на таро по всему побережью залива, в особенности в северных деревнях, где производятся разнообразные ремесленные изделия. «Рынок» для таро фактически ограничен гончарами из южных деревень (в таблице 6.1, составленной по данным Хогбина, упоминание таро присутствует только в контексте торговли на южном направлении, а применительно к северной торговле оно исчезает). Зато, в отличие от таро из Бусамы, которое плохо обменивается на другие товары, горшки, производящиеся исключительно на юге, пользуются повсеместным спросом. Для жителей Бусамы эти горшки становятся не просто предметом потребления, но главным предметом торговли, без которой они окажутся отрезаны от северного направления, поэтому они готовы оплачивать этот товар высокими трудовыми издержками. Таким образом, действие классических экономических сил проявляется в следующем: относительная ценность таро из Бусамы, измеряемая в горшках южных гончаров, демонстрирует соответствующий спрос на эти товары в заливе Хьюон в целом[195].
Суть можно сформулировать и более абстрактно. Допустим, что три деревни (A, B и C), каждая из которых производит особый товар (x, y и z соответственно), связаны торговой цепочкой таким образом, что деревня A обменивается с деревней B, а деревня B затем с деревней C. Рассмотрим обмен товара x на товар y между деревнями A и B.
Если предположить, что ни один из этих продуктов не имеется в избытке, то количество товара y, которое отдает деревня B для получения товара x, будет частично зависеть от спроса на товар y по сравнению с товаром x в деревне C. Если в деревне C спрос на товар x намного превышает спрос на товар y, то деревня B ради дальнейшего приобретения товара z готова отдавать больше товара y взамен товара x от деревни A. И наоборот, если в деревне C спрос на товар y значительно превышает спрос на товар x, то деревня B будет отдавать меньше товара y в обмене с деревней A. Таким образом, курс обмена локальными продуктами между любыми двумя деревнями будет отражать совокупный спрос всех деревень в системе.
Теперь позвольте сделать длинное отступление. Мы пришли к пониманию того, что меновая ценность товаров в заливе Хьюон реагирует на обычные рыночные силы, и на этом в нашем анализе можно было бы поставить точку, однако возникает искушение сделать шаг в область одновременно и более умозрительную, и более реальную, где мы не только обнаружим четкое подтверждение нашего тезиса, но и проникнем в суть экологии, структурных ограничений и истории подобных систем.
В ключевом примере для представленного выше анализа жители Бусамы соглашаются на чистый убыток при обмене своего таро на миски с острова Тами, рассчитывая тем самым стимулировать поступления керамики с юга. Поскольку данный обмен был лишь одним из звеньев в цепочке взаимозависимых элементов, сама по себе эта транзакция не поддается объяснению. Модель с тремя деревнями облегчает понимание, но всё же не может адекватно отразить все ограничения, которые в конечном счете возникают при продаже мисок. За одной транзакцией скрывается целая череда предварительных обменов, в ходе которых миски с островов Тами перемещались с места на место по всему заливу, завершая масштабное предварительное перераспределение локальных специализированных товаров. Чтобы получить конкретное представление об этом перераспределении и создаваемых им материальных нагрузках, отважимся на следующее рассуждение.
Теперь нам понадобится модель с четырьмя деревнями. Чтобы приблизить модель к реальности, можно сохранить те же три деревни (A, B и C), где B будет обозначать Бусаму, A – деревню гончаров, а четвертой деревней T будут острова Тами с их специализированным товаром t (миски). Кроме того, введем допущение, не вполне соответствующее нашему случаю, что экспортные товары каждого сообщества широко востребованы остальными и, что ближе к реальности, каждое сообщество обменивается только с той деревней или деревнями, которые непосредственно с ней соседствуют. Наша задача – проследить, как миски с острова Тами (t) перемещаются с одного конца цепочки на другой, определив тем самым последующее совокупное распределение специализированных товаров.
Для лучшего объяснения интересующей нас сделки – продажи жителями Бусамы мисок с островов Тами гончарам (деревня A) – сначала рассмотрим обмен à trois (на троих – франц.): между деревнями B (Бусама), C и T (Тами). В таком случае деревни T и C сначала обмениваются своими товарами (соответственно t и z), а деревни B и C – своими (y и z). Если вынести за скобки вопрос о количестве обмениваемых товаров, то после этого первого раунда распределение типов товаров будет выглядеть следующим образом:
Во втором раунде, где происходит перемещение некоторого количества товара t (мисок) в сообщество B (и товара y в сообщество T), уже появляются определенные трудности – преодолимые, но сигнализирующие о давлении, которое накапливается внутри системы, и о том, на что эта система обречена. Однако выбор в этих условиях невелик. Деревня C вряд ли примет товар z от деревни B в обмен на товар t, поскольку производит товар z самостоятельно. Следовательно, деревня B может предложить деревне С лишь товар y, чтобы получить товар t, причем, вероятно, лишь часть товара t, принадлежащего деревне C. Так же и деревня T отдает больше товара t деревне C, чтобы получить товар y. На этом цепочка из трех деревень замыкается: товары с одного ее конца (деревня A еще не включилась в обмен) появляются на другом конце.
Цепочка не только замыкается, но, похоже, и завершает свое функционирование. В этой точке деревня B (Бусама) оказывается в невыгодном положении в структуре общего распределения специализированных товаров и импорта – ее возможности для дальнейшей торговли резко сокращаются. Деревня В (Бусама) не может запустить в оборот товары, которые отсутствовали бы в следующих по цепочке деревнях (C и T), причем там они, вероятно, имеются в сопоставимых количествах с деревней B. Именно этот момент объясняет стратегическое значение для Бусамы деревни A, где живут гончары. Дальнейшее участие Бусамы в системе обмена теперь зависит от возможности выйти из нее, начав торговлю с деревней A, а также это означает, что сохранение данной торговой системы в целом зависит от расширения самой системы. И на этом стратегическом этапе поиска новых возможностей горшки из деревни A должны не только составлять для В потребительную ценность, но и выступать единственным товаром, который можно обменять на товары деревень C и T. В транзакции между деревнями B и A горшки (а) выступают противовесом всех остальных товаров, уже присутствующих в системе. Это объясняет невыгодные обменные курсы для товаров B (Бусамы) и убытки, выраженные в трудовых «издержках».
Можно ли обнаружить в абстрактной модели неизвестный нам сюжет? Торговую систему типа залива Хьюон первоначально составляют несколько сообществ, но вскоре в ней проявляется сильная тенденция к экспансии – диверсификация товаров в обращении за счет расширения географического охвата. На начальных стадиях торговли для периферийных сообществ характерны слабые переговорные позиции, им приходится искать новые товары для торговли на всё большем удалении. Сеть распространяется по краям путем простого расширения реципрокности, включая в себя новые сообщества, причем можно обоснованно утверждать, что приоритет отдается сообществам экзотическим, которые могут поставлять соответствующие товары.
(Для исследователей меланезийских обществ эта гипотеза может быть привлекательной и по другим причинам. Встречаясь с такими масштабными торговыми цепочками, как кула, антропологи испытывали склонность одновременно и восхвалять сложное устройство подобной «ареальной интеграции», и гадать, как она могла возникнуть. Достоинство описанного выше механизма заключается в том, что он превращает простое сегментарное разрастание торговли – с которым меланезийские сообщества идеально справляются – в органическое усложнение.)
Между тем экспансия, организованная подобным способом, в дальнейшем должна установить собственные пределы. Инкорпорация внешних сообществ достигается лишь путем значительных издержек для деревень, находящихся на пограничье исходной системы. Выступая проводниками спроса, уже обусловленного внутренним перераспределением локальных специализированных товаров, эти периферийные деревни формируют внешние контакты на условиях, весьма невыгодных для них самих в части трудозатрат. Тем самым процесс экспансии устанавливает некий экологический периметр. Он может вполне удовлетворительно расширяться в территориях с высокой производительностью, но сразу после выхода за пределы пограничной экологической зоны его дальнейшее продвижение становится нереальным. Сообщества из пограничной зоны, возможно, и рады включиться в систему на предлагаемых им выгодных условиях, но не способны нести издержки дальнейшего расширения. Это не означает, что, превратившись в периферийные форпосты сети, указанные сообщества не смогут вести торговлю за ее пределами, – речь лишь о том, что торговая система, представляющая собой организованный и взаимосвязанный поток товаров, подчиненный единым процедурам и ставкам, обнаруживает здесь некий естественный предел. Если какие-то товары преодолевают данную границу, то это неизбежно происходит в иных формах и с иными обменными курсами, поскольку товары попадают в другую систему[196].
Здесь наша логика смыкается с реальным опытом. Экологическая структура системы залива Хьюон в точности соответствует теоретическим положениям: относительно богатые деревни занимают центральные позиции, относительно бедные – располагаются по краям, а условия торговли таковы, что поток ценностей и стратегических товаров перемещается из центральных локаций в периферийные. На этом наше продолжительное отступление можно завершить.
В качестве резюме отметим, что в трех рассмотренных нами торговых системах Океании меновые ценности реагируют на спрос и предложение как минимум пропорционально тому, в какой степени спрос и предложение проистекают из реального распределения товаров в обращении. Обычная бизнес-модель.
Кроме того, приведенные свидетельства пространственного анализа можно дополнить наблюдениями, которые проводились на протяжении определенного времени в конкретных торговых пунктах Меланезии. Вариации меновой ценности во времени подчиняются тем же железным законам, но с оговоркой, что в краткосрочном периоде обменные курсы, как правило, сохраняют стабильность и не испытывают воздействия даже существенных изменений спроса и предложения, хотя в долгосрочной перспективе они действительно корректируются.
В частности, на условия торговли обычно не воздействуют сезонные колебания предложения. Ричард Солсбери предполагает, что в противном случае народ толаи (Новая Британия) не смог бы осуществлять обмен между прибрежными и внутренними районами:
Чистый объем перемещения табу (ракушек, выполняющих функцию денег) из внутренних районов на побережье и обратно невелик. Это противоречит ощущению, возникающему в разные времена года, что все жители побережья покупают таро и вообще не зарабатывают табу, а жители внутренних районов скупают всю рыбу для своих церемоний и не продают много таро. Если бы цены устанавливались на основании текущего соотношения спроса и предложения, они могли бы резко и непредсказуемо варьироваться. Именно в такой ситуации возникает огромная потребность в торговле с фиксированными эквивалентами, и назначение «традиционных» цен заключается в том, чтобы обеспечивать справедливый баланс в долгосрочной перспективе (Salisbury, 1966: 117 n).
Однако на протяжении длительного периода «традиционные» эквиваленты у толаи меняются. В 1880 году значения обменных курсов для продовольствия составляли всего 50–70% от значений 1961 года. Если исключить определенное общее увеличение массива ракушек, используемых в качестве денег, то механизм этого изменения не вполне ясен. В то же время в других районах Меланезии поправки в меновой ценности в долгосрочном периоде явно были результатом увеличения поставок товаров (и даже денег-ракушек), которыми европейцы наполняли локальные торговые системы. Следующее наблюдение, относящееся к капауку, иллюстрирует обе тенденции: краткосрочную инертность[197] обменных курсов, установленных обычаем (хотя капауку не отличаются репутацией честных торговцев), и тенденцию к изменениям в долгосрочной перспективе:
Однако в целом колебания цен из-за временного дисбаланса на уровне спроса и предложения случаются не так уж часто <…>. [Тем не менее] устойчивое увеличение предложения может привести к устойчивому снижению фактической цены. Если такое положение дел сохраняется, это влияет на цену, установленную обычаем, которая, как правило, отождествляется с фактическими платежами. Например, до 1945 года, когда железные топоры приходилось привозить от жителей прибрежных территорий, цена по обычаю составляла 10 Km (единиц местных денег) за топор. Появление белого человека привело к увеличению предложения и прямым поставкам топоров, в результате их цена снизилась вполовину прежней величины. Этот процесс еще не завершен, и в 1956 году фактическая цена демонстрировала тенденцию к падению ниже традиционно установленной – 5 Km за топор (Pospišil, 1958: 122–123; ср.: Dubbeldam, 1964).
К 1959 году топор можно было купить всего за две единицы местной валюты (2 Km) (Pospišil, 1963: 310). Тем не менее пример капауку является исключительным, поскольку в их экономике присутствует большой сектор договорного обмена, текущие ставки которого могут быть совершенно разными для разных транзакций, а также могут формироваться долгосрочные тенденции, способные перемещаться в сектор сбалансированной реципрокности (Pospišil, 1963: 310–311).
Более простым случаем является горная часть Новой Гвинеи, где торговля в основном ведется с использованием стандартизированных обменных курсов и между специальными партнерами. Здесь местные деньги существенно девальвировались после того, как европейцы ввели в обращение большой объем ракушек (Gitlow, 1947: 72; Meggitt, 1957–1958: 189; Salisbury, 1962: 116–117). Аналогичный процесс наблюдался и за пределами Меланезии – одним из примеров выступают вариации меновой ценности лошадей в торговле между племенами Великих равнин, спровоцированные изменениями условий предложения (Ewers, 1955: 217f).
Вне всякого сомнения, можно привести множество других примеров подобных воздействий факторов спроса и предложения. Однако такое умножение примеров лишь еще больше запутает любую теорию меновой ценности. Это теоретическое затруднение заслуживает внимания и имеет принципиальное значение, и хотя разрешить его здесь, возможно, не получится, я бы счел успехом саму постановку проблемы. Указание на то, что меновая ценность в первобытной торговле соответствует спросу/предложению, в действительности ничего не объясняет, поскольку в первобытной торговле отсутствуют конкурентные механизмы, при помощи которых спрос и предложение, как считается, определяют рыночные цены. Гораздо более удивительным в сравнении с ситуацией, если бы обменные курсы оставались неизменными, представляется то, что они вообще должны реагировать на спрос и предложение.
Спрос и предложение являются механизмами саморегулирующегося рынка, подталкивающими цены к равновесию благодаря двусторонней конкуренции, которая позволяет продавцам диктовать условия покупателям – и наоборот. Эта двойная – симметричная и обратная – конкуренция является именно той социальной организацией, которую подразумевает формальная теория рынка. Без нее факторы спроса и предложения не могут воплотиться в цене, поэтому она всегда присутствует в учебниках по микроэкономике, пусть и в неявном виде. В идеальном с точки зрения теории случае все сделки являются взаимосвязанными. Все стороны обладают взаимным доступом друг к другу и полным знанием рынка, так что покупатели могут конкурировать между собой, платя больше (если это необходимо и возможно), а продавцы – назначая меньшую цену. В случае избытка предложения относительно объема спроса по данной цене продавцы ведут борьбу за ограниченную клиентуру, после чего кто-то из них уходит с рынка, не выдерживая снижения цен, даже если рыночные условия привлекают всё больше покупателей, пока не будет достигнута цена, обеспечивающая равенство спроса и предложения. В противоположном случае – при недостатке предложения – покупатели играют на повышение цены до тех пор, пока доступное количество товара не будет соответствовать объему спроса. «Толчея спроса» явно не обладает солидарностью ни inter se (внутри себя – лат.), ни по отношению к «толчее предложения» (или наоборот). Совершенно противоположное наблюдается в торговле между сообществами из разных племен, когда внутренние отношения родства и дружбы обычно противостоят конкуренции, требуемой стандартной бизнес-моделью, в особенности в случае экономической конфронтации с чужаками. В первобытной торговле может действовать принцип caveat emptor, однако характерная для племен социабельность и доморощенная мораль не поддерживают особых условий для экономических междоусобиц, ведь честь и барыш несовместимы в кругу своих людей.
Абстрактные пересечения кривых предложения и спроса на графиках, которые рисуют экономисты, предполагают определенную структуру конкуренции. Процедуры первобытной торговли устроены совершенно иначе. Никто не может просто так взяться за прибыльное дело, бросив вызов своим соплеменникам в погоне за экзотическими вещами, предлагаемыми заезжими чужестранцами. Как только торговля началась – фактически даже раньше, – она представляет собой исключительные отношения с особой внешней стороной. Оборот организуется в виде параллельных и изолированных транзакций между конкретными парами[198], тогда как в партнерской торговле заранее предписано, кто с кем обменивается: «покупателей» и «продавцов» связывают социальные отношения, а не цены. Без наличия торгового (партнерского) контакта получить желаемое почти невозможно ни за какую цену[199]. Насколько я могу судить, нет никаких свидетельств того, что участники торгового партнерства конкурируют между собой за клиентуру, – встречаются лишь отдельные упоминания, что на это действует прямой запрет[200]. Аналогичным образом обстоит дело с торгом: если он практикуется, то представляет собой дискретные отношения между отдельными людьми, – однако торг не общедоступен. Документально подтвержденных случаев, когда первобытная торговля максимально приближалась к условиям открытого рынка, совсем немного. Во-первых, в ряде этнографических описаний, посвященных эскимосам и австралийским аборигенам, упоминается нечто вроде аукционов, предполагающих конкуренцию, но исключительно на стороне спроса (Spencer, 1959: 206; Aiston, 1936–1937: 376–377)[201]. Во-вторых, Поспишил приводит единственный пример, когда один капауку конкурировал с другими продавцами, снижая свою цену на свинью, однако – что довольно интересно – он пытался договориться с потенциальным покупателем тайно (Pospišil, 1958: 123). Двойная взаимосвязанная конкуренция, присущая бизнес-модели, – конкуренция, благодаря которой силы спроса и предложения понимаются как факторы, определяющие цену, – обычно незаметна в процессе первобытного обмена, и лишь в исключительных случаях присутствует нечто похожее.
Всегда есть вероятность, что конкуренция ставок между покупателями и продавцами является неявной. Могу лишь сообщить, что мне не удалось обнаружить соответствующие признаки в имеющихся этнографических материалах[202]. Кроме того, вряд ли будет разумно скептически воспринимать силу морали в традиционных обменных курсах, ведь в потенциально конфликтных ситуациях она выступает одной из немногих гарантий справедливости и постоянства. Еще важнее, что там, где доминируют такие курсы, а в особенности там, где торговля ведется на основе партнерства, присутствуют стратегии, выступающие альтернативой ценовой конкуренции. Эти стратегии позволяют избежать невыгодных в материальном плане ситуаций при снижении курсов продажи или росте курсов предложения. Одна альтернатива заключается в том, чтобы приобрести больше партнеров для торговли на обычных условиях. Другая (подробно рассмотрим ее ниже) – в том, чтобы временно переплатить партнеру, обязывая его тем самым ответить взаимностью в течение адекватного срока, чтобы не потерять репутацию или партнеров, и завершить обмен с обычной ставкой. Несомненно, может иметь место конкуренция за объем внешней торговли. На такой конкуренции нередко основаны системы внутреннего престижа, однако она не приводит к манипулированию ценами, расширению ассортимента и т. п. Стандартным ходом в таком случае будет увеличить количество внешних партнеров или активизировать торговлю с уже имеющимися.
Рынки (markets) в строгом смысле в этих меланезийских обществах отсутствуют. Скорее всего, их нет ни в одном из архаичных обществ вообще. Пол Боханнан и Джон Далтон (Bohannan, Dalton, 1962) ошибались, говоря в этом контексте о «рыночном принципе», пусть даже периферийном. К неверной интерпретации, причем двойной, их подтолкнули такие транзакции, как гимвали, – у тробрианцев так называется торг в коммерческих операциях без установления партнерских отношений. Во-первых, Боханнан и Далтон сделали вывод о существовании рынка, исходя из наличия непринципиального для него типа конкуренции – открытого конфликта между покупателем и продавцом[203]. Во-вторых, к аналогичному выводу их привело рассмотрение типа таких транзакций – обезличенных и конкурентных, – самих по себе, безотносительно к общей организации данных обменов. Эта ошибка должна подчеркнуть тезис, на котором время от времени настаивал Поланьи (Polanyi, 1959): транзакции следует понимать как типы интеграции, а не как отдельные типы (tout court – франц. «всего-навсего»). Такие категории, как «реципрокность», «перераспределение» и рыночный обмен, в трактовке этого выдающегося автора выступали не просто формами экономической транзакции, а способами экономической организации. Определенные формы транзакций, характерные для рынков, такие как продажа и (в отдельных случаях) торг, встречаются и в ряде первобытных примеров. Но в силу отсутствия симметричной и обратной конкуренции между покупателями и продавцами эти обмены не интегрированы в рыночные системы. Пока и если торг, который ведут тробрианцы, не обладает подобной интеграцией (традиционно она отсутствовала), признаков рыночного принципа или периферийного рынка нет. Отсутствие конкурентных и устанавливающих цены рынков – рынков в полном смысле слова – является универсальной особенностью первобытного общества.
Но если торговля не имеет классического устройства, то есть не поглощает давление спроса и предложения посредством изменений цен, то колебания меновой ценности, которые мы наблюдали в представленных выше меланезийских примерах, остаются интригующей тайной.
Я не предлагаю оптимального решения этой загадки. Раз уж мы выяснили, что формальная экономическая теория здесь неприменима, вследствие чего антропологическая экономика обнаруживает свою полную неискушенность, было бы абсурдно рассчитывать на нечто большее, нежели частичные и несистемные объяснения. Однако у меня и правда имеется одна такая первобытная теория ценности. В духе добрых традиций Экономической Теории в ней есть нечто от несбыточных мечтаний, и всё же она согласуется с эмпирическими данными, относящимися к определенным разновидностям торговли, и действительно предлагает объяснения того, почему ценность вещей, устанавливаемая обычаями, восприимчива к факторам спроса и предложения. Эта концепция относится исключительно к партнерской торговле. Суть ее в том, что обменные курсы определяются тактичностью – в особенности дипломатией экономической хорошей меры[204], уместной в ситуациях, когда друг с другом сталкиваются относительно незнакомые люди. Когда в ряду реципрокных обменов такой перевес возникает поочередно – сначала у одного, а затем у другого партнера, – это с не меньшей определенностью, чем открытая ценовая конкуренция, способствует равновесному курсу. И одновременно руководящий принцип «щедрости» должен придать этой согласованной ставке некое подобие настоящего равновесия, т. е. равновесия спроса и предложения.
Необходимо понимать, что торговля между первобытными сообществами или племенами – начинание в высшей степени деликатное и потенциально взрывоопасное. В антропологических отчетах отражены риски торговых предприятий на чужой территории, сопутствующие им беспокойство и подозрительность, а также легкость перехода от обмена товарами к обмену ударами. «Существует связь, – отмечает Леви-Стросс, – преемственность между враждебными отношениями и предоставлением взаимных гарантий. Обмены – это войны, улаженные миром, а войны – это результат неудачных сделок» (Levi-Strauss, 1969: 67)[205]. Если первобытному обществу удается свести состояние войны (Warre) к внутреннему перемирию при помощи даров и формирования клановых альянсов (см. главу 4), то лишь благодаря тому, что вся тяжесть такого состояния переносится вовне, на отношения между кланами и племенами. Между тем во внешнем секторе ситуация радикально «гоббсовская»: лишенная не только «общей Власти, держащей всех их (людей) в страхе» (Гоббс, 1991 (1651): 95), но даже общего родства, способного склонить их к миру. В торговле же, более того, контекстом конфронтации выступает приобретение полезных предметов, а в благах, как мы видели, вполне может существовать острая потребность. При встрече людей, ничем не обязанных друг другу, но рассчитывающих что-то друг от друга получить, мирная торговля оказывается под большим вопросом. При отсутствии внешних гарантий – к примеру, Власти Суверена – мир требуется обеспечить иначе: распространением на чужаков социабельных отношений (отсюда возникают товарищество и родство, основанное на торговле) и, что самое важное, самими условиями обмена. Экономическое рацио – это дипломатический маневр. Как указывал Рэдклифф-Браун по поводу межгруппового обмена у андаманцев, «со стороны всех участников требуется изрядная доля такта, дабы избежать неприятностей, которые могут возникнуть, если кто-то посчитает, что не получил вещи, равноценной отданной» (Radcliffe-Brown, 1948: 42). Люди должны договориться между собой. Обменный курс приобретает функции мирного договора.
Межгрупповой обмен не просто отвечает «моральной цели» создания дружбы. В чем бы ни заключались намерения и насколько бы утилитарными они ни были, они не должны вести к вражде. Любая транзакция, как мы уже выяснили, неизбежно выступает в качестве социальной стратегии: она обладает неким коэффициентом социабельности, который проявляется в манерах участников и обменных курсах, подразумевающих желание жить и позволять жить другим, установку на полноценный взаимообмен. Таким образом, безопасная и разумная процедура не просто предполагает принцип «мера за меру» или точно сбалансированную реципрокность. Наиболее дипломатичной экономической стратегией является именно принцип хорошей меры, то есть щедрая отдача в сравнении с объемом полученного, не вызывающая никаких нареканий. Отметим, что в таких контактах между группами наблюдается тенденция к чрезмерной реципрокности (to overreciprocate):
Цель обмена (между представителями разных групп андаманцев) заключалась в том, чтобы вызвать ощущение товарищества между двумя сторонами, а если этого не происходило, значит, цель не была достигнута. Обмен давал широкий простор для проявлений такта и вежливости. Отказываться от предложенного подарка нельзя было никому. Всякий мужчина и всякая женщина старались превзойти других в щедрости. Это было нечто вроде дружеского соревнования в том, кто сможет сделать больше даров (Radcliffe-Brown, 1948: 84; курсив добавлен).
Экономическая дипломатия торговли предполагает, что взамен дается «сколько-нибудь сверху» и зачастую «на дорожку»: хозяин превосходит своего товарища, явившегося к нему с первоначальным подношением – «просительным, или побудительным, даром» в знак дружбы или в надежде на безопасное обхождение и, конечно же, на ответный ход. В долгосрочной перспективе счет может стать ничейным – или, точнее, одно доброе дело породит другое, – но на данный момент важно дать сверху. Эта чрезмерная щедрость, находящаяся в буквальном смысле на грани безопасности, позволяет без особых издержек избежать тех самых «неприятностей, которые могут возникнуть, если кто-то посчитает, что не получил вещи, равноценной отданной», то есть если дать слишком мало. На получателя этой щедрости одновременно ложится обязательство: он уступает 0–1, поэтому даритель имеет полное право рассчитывать на столь же доброе обращение, когда уже он сам станет чужеземцем и гостем своего торгового партнера. В самом широком смысле это соответствует догадкам Алвина Гоулднера: на таких незначительных дисбалансах и держатся отношения (Gouldner, 1960: 175).
Описанный алгоритм – преходящий дисбаланс, который оборачивается щедрым ответом хозяина на побудительные дары гостя, – не является уникальным для андаманцев. Он довольно распространен и в Меланезии в торговых отношениях между сородичами на побережье залива Хьюон:
Обсуждать ценность товаров не принято, и даритель всячески пытается создать впечатление, что ему и в голову не приходила мысль получить что-нибудь взамен. Однако затем, когда появляется подходящий случай, получившему подарок намекают на ожидаемый ответ – горшки, циновки, корзины или еда <…>. Большинство гостей возвращаются домой с различными предметами, имеющими как минимум такую же ценность, что и те, с которыми они пришли. По сути, чем ближе родственные узы, тем щедрее хозяин, поэтому кое-кто возвращается с гораздо бóльшим добром. В то же время ведутся тщательные подсчеты, так что итоговый счет оказывается ничейным (Hogbin, 1951: 84).
Еще одним таким примером является кула (регион Массим):
Подарки в виде пари, или предметов, вручаемых посетителями после высадки на берег, отплачиваемые тало’и, или прощальными дарами хозяев, относятся к классу <…> подарков более или менее равноценных <…>. Местный житель, как правило (представляется, что Малиновский имел в виду «в любом случае»), подарит более ценный предмет, поскольку тало’и всегда превосходит пари и по количеству, и по ценности. Кроме этого, во время своего пребывания гостям дают также и маленькие подарки. Конечно, если в составе пари находятся имеющие высокую ценность подарки (например, каменное лезвие или хорошая ложка для извести), то просительные должны быть всегда возвращены строго в эквивалентной форме. Всё остальное будет гораздо более ценным (Малиновский, 2004 (1922): 359)[206].
Допустим, что этот алгоритм реципрокности – изрядная мера – действительно является характерной особенностью торговли в заливе Хьюон. Следовательно, в череде транзакций, в которых партнеры поочередно демонстрируют определенную щедрость, должен присутствовать некий порядок эквивалентности обмениваемых благ. В результате должным образом устанавливаются вполне точные договоренности относительно меновой ценности различных предметов.
В таблице 6.2 представлен простой пример: обмен двумя вещами (топорами и копьями) между двумя партнерами (X и Y), совершаемый в череде взаимных визитов. Эта последовательность начинается с визита X, который делает первоначальный дар для Y. После первого раунда щедрым ответом на три копья, которые принес X, считаются два топора, которые отдает Y. Во втором раунде Y сначала увеличивает долг X, отдавая ему два топора, но затем сам оказывается в долгу, поскольку X совершает дар в виде шести копий. Иными словами, в конце этого раунда подразумевается, что девять копий по ценности превосходят четыре топора. Следовательно, семь-восемь копий эквивалентны четырем топорам, или, учитывая то, что данные предметы не делятся на части, преобладает обменный курс 2:1. Разумеется, в постоянном увеличении объема даров нет никакой необходимости. К концу второго раунда Y уступает своему партнеру в эквиваленте примерно одно копье. Достаточный средний баланс будет обеспечен, если X в следующий раз принесет от одного до трех копий, а Y отдаст взамен от одного до трех (а лучше два или три) топоров. Кроме того, обратим внимание, что условленный сторонами обменный курс появляется автоматически – в меру понимания каждым партнером текущего соотношения кредита и долга, – а если между ними возникнет серьезное недопонимание, партнерство будет расторгнуто, и это также определяет обменный курс.
Taблица 6.2. Установление меновой ценности при помощи реципрокного принципа хорошей меры
Поскольку соплеменники участников сделки, скорее всего, будут сравнивать полученные выгоды (возможно, завистливо), есть вероятность, что подобные представления об эквивалентности станут общими. Сравнение выгод, я полагаю, можно интерпретировать как нечто наиболее близкое к скрытой внутренней конкуренции. В следующий раз сведения, полученные подобным способом, возможно будет использовать в сделке с партнером из другого сообщества. Однако соответствующих свидетельств или хотя бы свидетельств того, насколько точными являются доступные сведения о сделках соплеменников, по-видимому, имеется очень мало – в некоторых случаях транзакции с внешними партнерами проводятся в приватном порядке и довольно скрытно (Harding, 1967).
Рассматриваемый пример представляет собой намеренно простой типовой случай с взаимными визитами сторон и стандартной процедурой преподнесения даров. Можно предположить, что для иных схем торговли будет характерна какая-то другая калькуляция меновой ценности. Например, если участник X из простой модели является странствующим торговцем, который всегда наносит визиты кому-то, и если соблюдается тот же самый этикет щедрости, то фактическое соотношение выгод, вероятно, сместится в пользу копий, которые предлагает X, поскольку участник Y будет вынужден многократно проявлять великодушие. В самом деле, если X будет всё время дарить три копья, а Y возвращать два топора, то такое же соотношение можно было поддерживать на протяжении четырех раундов, без отставания X после его исходного дара – даже несмотря на то, что в середине цепочки, во втором раунде, результирующий курс можно рассчитать в соотношении приблизительно 2:1 (см. таблицу 6.3). В этом случае мог бы сложиться традиционный курс в пропорции 3:2. Так или иначе, у странствующей группы имеются очевидные преимущества, несмотря на транспортные расходы, так что выгода по сравнению с обменной ставкой при взаимных визитах будет уравновешиваться «издержками поставщика».
Taблица 6.3. Установление обменных курсов: случай, когда визиты совершает только одна сторона
Этот пример – лишь один из множества потенциальных вариантов установления обменного курса. Даже в том случае, когда визиты наносит только одна сторона, этикет дарения и ответного дарения может быть сложнее, чем мы предполагем (см., например: Barton, 1910). Этим примером я хочу указать на то, что разные формальные обстоятельства обмена могут порождать разные обменные курсы.
Независимо от сложности стратегии реципрокности, с помощью которой в итоге устанавливается равновесие, и от степени изощренности нашего анализа, остается еще узнать, что именно детерминировалось экономически. Как так получается, что обменный курс, установленный на основе взаимной щедрости, выражает актуальные средние показатели спроса и предложения? Всё зависит от смысла и практики этого важнейшего принципа – «щедрости». Однако этнографически этот смысл остается неопределенным, в чем и заключается главная слабость нашей теории. Известны лишь следующие немногие факты, которые тоже не получают особого упоминания в источниках в силу их повторяемости: люди, предлагающие ту или иную вещь для обмена, связаны с ней прежде всего через трудовую ценность, реальные усилия, необходимые для ее изготовления, тогда как люди, которым эта вещь предлагается, оценивают ее преимущественно как потребительную ценность. Это нам известно из примеров торговли жителей залива Хьюон и сиассийцев (см. выше), когда поставщики преувеличивали трудозатраты, а покупатели, в свою очередь, преуменьшали качество продукта, – обе стороны при этом действовали из расчета склонить условия торговли в свою пользу. От этого прочного стремления выгадать можно с помощью почти что обратной логики вернуться к вероятному смыслу «щедрости». Если исходить из необходимости взаимной хорошей меры, то каждой из сторон необходимо учитывать не только достоинства получаемых благ, но и относительную полезность для другой стороны отдаваемых благ, плюс каждая из сторон должна учитывать не только свой затраченный труд, но и труд контрагента. «Щедрость» должна соотносить две потребительные ценности и два трудовых вклада.
В таком случае «щедрость» определяет воздействие на обменный курс некоторых из тех же сил, которые действуют в том же направлении, что и силы, влияющие на рыночные цены. Теоретически блага с более высокими реальными издержками приносят большую отдачу. Опять же теоретически: если блага, имеющие бóльшую полезность, обязывают их получателя проявлять больше щедрости, это равносильно утверждению, что цена имеет тенденцию расти вместе со спросом[207]. Таким образом, обменные курсы, заданные дипломатией тактичности, уравновешивая усилия производителя и полезность для получателя, демонстрируют многие из тех элементарных положений, которые в иных контекстах изображаются экономистами в виде кривых предложения и спроса. И в том и в другом случае, причем с одинаковым общим эффектом, учитываются реальные сложности производства, естественная ограниченность благ, их общественное использование и возможность замещения. Этикет первобытной торговли, во многом противоположный рыночной конкуренции, может приводить к аналогичному результату иным путем. Но в таком случае между ними изначально существует базовое сходство: обе системы исходят из того, что участник торговли должен получить материальное вознаграждение, однако разница в том, что в одной системе это остается самостоятельной задачей каждого участника, а в другой превращается в обязанность партнера. Но чтобы стать дипломатически приемлемой «ценой», ценой мира, традиционный курс обмена первобытной торговли должен приближаться к нормальной рыночной цене. В силу различия механизмов это соответствие может быть неточным, но тенденция остается неизменной.
Итак, предварительно мы пришли к следующему выводу: материальные условия, обычно именуемые понятиями «предложение» и «спрос», тоже относятся к представлениям о добропорядочном отношении к партнеру, встроенным в алгоритм меланезийской торговли. Но как в таком случае обменные ставки сохраняют устойчивость при кратковременных изменениях спроса и предложения?
О ряде причин этой краткосрочной стабильности мы уже упоминали. Во-первых, традиционные обменные курсы обладают моральной силой, которая объясняется тем, что они функционируют в качестве стандартов порядочности на территориях, где неустойчивые отношения между группами постоянно угрожают мирной торговле. При этом, несмотря на то что моральным нормам повсеместно угрожает стремление к наживе, изменить правила не так-то просто. Во-вторых, в случае дисбаланса между имеющимся количеством товара и спросом на него по доминирующему обменному курсу партнерская торговля открывает более привлекательные альтернативы снижению «запрашиваемой цены» или увеличению предложения. Выгоднее найти новых партнеров для торговли по старым ценам или поставить уже имеющегося партнера в неловкое положение значительной переплатой, которая вынудит его напрячь все свои силы и возместить должное, – всё это также работает на поддержание обычных ставок обмена. Подобная тактика не является моей выдумкой – вот какой способ использовали жители Бусамы, чтобы стимулировать поставки свиней.
Разница в способах ведения дел между нами и туземцами стала очевидной благодаря одному обмену, состоявшемуся в начале 1947 года. Район Саламауа пострадал больше, чем северные поселения[208], в большинстве из которых жители по-прежнему держали свиней. Когда после поражения Японии морские маршруты снова заработали, один человек из Букавы задумал привезти родственнику из Бусамы по имени Бойя молодую свинью. Животное стоило около двух фунтов стерлингов, но намеки указывали, что горшками расплатиться лучше, чем деньгами. Приемлемый эквивалент составлял десять горшков, однако у Бойя было всего пять, поэтому он сообщил своим родственникам, что каждый желающий ему помочь получит поросенка. Предложение было принято, и Бойя отдали 22 горшка, после чего у него их стало 27. Все эти горшки он отдал своему гостю из Букавы – к его немалому удивлению, признался мне Бойя в разговоре с глазу на глаз. Однако подобная щедрость не была настолько абсурдной, насколько может показаться: то обстоятельство, что Бойя отдал слишком много горшков, возлагало на гостя обязательство доставить еще одну свинью (Hogbin, 1951: 84–85).
Успех этого маневра стал возможен лишь благодаря социальным качествам торговых отношений. Партнерство – не просто привилегия, но и долг реципрокности. Партнерство обязывает не только получать, но и возмещать. Кто-то в итоге может получить больше благ, чем требовалось, ожидалось или обсуждалось, но в том-то и дело, что на такой исход не делался расчет. Товарища по торговле убеждают принять нечто для него бесполезное, после чего ему нужно будет рассчитаться, причем без какого-либо «экономического» основания. Отец Росс из Маунт-Хагена[209], кажется, не оценил такую духовную этику.
Миссионер сообщил, что туземцы, которые торговали с ним и в описываемый момент испытывали нужду, приносили в его резиденцию предметы, не имеющие материальной ценности и не представляющие для миссионера никакой пользы. Эти вещи туземцы стремились обменять на нечто им нужное. Когда миссионер отказался это сделать, они указали ему на неподобающее поведение, поскольку он, будучи, как им казалось, их другом, должен был принять ненужную вещь и тем самым прийти им на помощь. Вот что при этом говорилось: «Ты покупаешь нашу еду, мы продаем тебе наших свиней, наши парни работают на тебя. Поэтому ты должен купить эту вещь, которая, как ты утверждаешь, тебе не нужна, и не имеешь права отказываться от ее приобретения» (Gitlow, 1947: 68)[210].
Жители глубинных возвышенных районов неподалеку от cио (северо-восток Новой Гвинеи) при помощи того же принципа способны преодолевать нежелание торговать у своих прибрежных партнеров.
Кроме того, cио, конечно же, часто принимают предметы, которые им в данный момент не нужны. Когда я спросил одного из них, зачем ему четыре лука (больше одного лука имеет большинство мужчин), тот ответил: «Если товарищ (по торговле) из буша приносит с собой лук, ему нужно помогать» (Harding, 1967: 109–110).
Наконец, приведем яркий аналогичный пример у Малиновского, которым он иллюстрирует описание обмена рыба – ямс (васи) между различными сообществами тробрианцев. Люди, выращивающие ямс в глубинных районах островов, отмечает Малиновский, по сей день настаивают, что их прибрежные партнеры обязаны этот ямс брать, и время от времени выманивают у тех рыбу, причем на обычных условиях, хотя для рыбаков гораздо более выгодным занятием была бы добыча жемчуга. В результате деньги остаются слугами обычаев, а партнерство – повелителем туземных обменных курсов.
Эта выгода, вероятно, в давние времена была обоюдной. Сегодня же, когда рыбаки могут заработать в десять или двадцать раз больше нырянием за жемчугом, нежели добычей своей доли в васи, этот обмен, как правило, является большой обузой для них. Это один из наиболее поразительных примеров стойкости туземного обычая: несмотря на все те искушения, которые открывает перед ними добывание жемчуга, несмотря на сильное давление со стороны белых торговцев, рыбаки никогда не пытаются уклониться от васи и сразу после получения вступительного дара первый же погожий день они обязательно посвятят ловле рыбы, а не добыче жемчуга (Малиновский, 2004 (1922): 202).
Таким образом, экономическое значение торгового партнерства, поддерживающего стабильность меновой ценности, заслуживает более масштабной и почтительной интерпретации. Первобытное торговое партнерство выступает функциональным аналогом рыночного ценового механизма. Текущий дисбаланс спроса и предложения регулируется путем давления на партнеров по торговле, а не с помощью обменных ставок. Если рынок достигает равновесия изменением цены, то в нашем случае экономическое давление поглощается социальной стороной транзакции – партнерством. Обменный курс остается неизменным, хотя темп транзакций может замедляться. Первобытным аналогом ценообразования в бизнесе является не традиционный обменный курс, а традиционные обменные отношения (exchange relation).
Именно так достигается согласованность меновых ценностей в краткосрочном периоде. Однако в силу того же самого фактора – перемещения давления с обменного курса на отношения партнерства – последние становятся еще более восприимчивы к устойчивому расхождению спроса и предложения. Допустим, что несоответствие между традиционным обменным курсом и количеством фактически имеющихся благ сохраняется и/или увеличивается – возможно, благодаря появлению новых возможностей приобретения отдельных из них. В таком случае в ходе повторяющейся балансировки в партнерской торговле накапливается материальное давление. При неизменных условиях обмена переплата оказывается оправданной и справедливой лишь в том случае, если дисбаланс спроса и предложения можно обратить. Иначе подобная тактика становится неосуществимой из-за неустранимой тенденции к накоплению объемов благ. Ведь когда одна из сторон настаивает на обязанности партнера принять свой товар (учитывая при этом возможную задержку ответа), обмен всегда осуществляется в объеме, к которому стремится настаивающая сторона. Побудительные мотивы к производству и обмену в данном случае превосходят даже динамику конкурентного рынка.
Иными словами, при любом перемещении предложения выше или ниже уровня спроса по конкретной цене объем обменных операций, предполагаемый партнерской торговлей, превышает аналогичное рыночное равновесие. Предположим, что доступное количество свиней на данный момент меньше необходимого, заданного соотношением 1 свинья = 5 горшков. К сожалению для тех, кто выращивает свиней, им придется предоставить больше свиней по той же ставке, пока у гончаров не кончатся горшки. В случае открытого рынка общий объем транзакции был бы меньше, а условия были бы более выгодными для тех, кто предлагает свиней.
Очевидно, что при сохранении несоответствия между текущими ставками и имеющимися в наличии товарами партнерская торговля как механизм создания равновесия – механизм, всегда приводящий предложение в соответствие со спросом, причем всегда на обычных условиях, – обязательно достигнет своих пределов. В социальном смысле торговля в этот момент становится иррациональной: экономика одной группы начинает развиваться за счет присвоения (pre-emption) труда другой группы. Невозможно рассчитывать, что сторона, на которую оказывается подобное давление, будет до бесконечности закрывать глаза на этот дисбаланс, – а равно нельзя ожидать, что само общество, попустительствующее такому ходу вещей, просуществует бесконечно. Наиболее вероятным проявлением этой иррациональности на индивидуальном уровне является бесполезность накоплений – нечто более наглядное, чем невозмещенные издержки производства. Неизбежно наступит момент, когда тот, у кого скопилось пять луков – а то и десяток или два, – станет задумываться о том, насколько целесообразно собирать у себя всё это добро, от которого твой партнер вознамерился избавиться. Что происходит в этот момент, когда люди не желают или не имеют возможности исполнять свои торговые обязательства? Если бы у нас был ответ на этот вопрос, мы бы получили разгадку последнего секрета из практики меланезийской торговли – наблюдаемой тенденции к коррекции меновых ценностей в соответствии с изменениями спроса и предложения, пусть и в долгосрочной, а не в краткосрочной перспективе. Очевидным решением является количественная оценка обменных курсов. Но как ее выполнить?
Такую оценку можно произвести на материале торговых перемещений и ревизии партнерских отношений. С одной стороны, нам известно, что происходит, когда торговый партнер отказывается от реципрокции. Повсеместная санкция – расторжение партнерства. Медлить позволяется, но, если ситуация слишком затягивается или итоговая выплата не считается соразмерной, торговые отношения разрываются. Кроме того, в таких случаях объемы обменных операций сокращаются, в результате чего растет давление, склоняющее партнера к торговле. С другой стороны, как мы знаем (или предполагаем), процесс, исходно определявший меновую ценность (то есть установление ответной хорошей меры) включает текущие средние условия спроса и предложения. Таким образом, устойчивая несоразмерность между меновой ценностью и спросом/предложением может быть снята при помощи социального процесса, прекращающего прежние партнерские отношения и устанавливающего новые. Вероятно, придется даже изменить конфигурацию торговой сети – в географическом и этническом плане. Однако перезапуск системы, предполагающий выполнение вместе с новыми партнерами традиционного дипломатического маневра – взаимной переплаты, – в любом случае восстанавливает соответствие между меновой ценностью и спросом/ предложением.
Несмотря на гипотетический характер, эта модель соответствует определенным фактам, таким как социальная организация дефляции, с которой сети меланезийской торговли столкнулись в постконтактный (с европейцами) период. Некоторое время аборигенная торговля оставалась в стороне от выгод конкуренции, характерных для бизнес-модели. Однако европейцы не только привезли с собой чрезмерное количество топоров, раковин или свиней – они еще и установили мир. В колониальную эпоху в Меланезии произошло расширение сферы безопасных путешествий и социальных горизонтов племенных сообществ. Появилась возможность для существенной перегруппировки и наращивания торговых контактов, а также для переоценки торговых курсов обмена. Примером тому – торговля между прибрежными и внутренними районами в заливе Хьюон, которая в целом началась довольно поздно и явно была гораздо более чувствительна к факторам спроса и предложения, чем традиционная морская торговля (Hogbin, 1951: 86; ср.: Harding, 1967).
Это ведет к заключительному предположению: в зависимости от социальных характеристик торговых отношений обменные курсы по-разному организованных торговых систем, вероятно, по-разному будут реагировать на изменения спроса и предложения. Важен сам характер природы партнерства: он может быть более или менее социабельным, следовательно, будет допускать более или менее продолжительные отсрочки реципрокации – так, в случае торговли, основанной на родстве, задержки, вероятно, будут более продолжительными, чем в случае товарищеской торговли. У преобладающего типа торговых отношений есть свой коэффициент экономической хрупкости, который определяет характер реакции всей системы на вариации спроса и предложения. Столь же значительные последствия может иметь такая простая вещь, как традиционная конфиденциальность или публичность сделок, – вероятно, легче (насколько мы можем судить) тайно договориться о новых соглашениях со старыми партнерами. Да и насколько система позволяет привлекать новых партнеров? Помимо трудностей установления новых контактов с деревнями или этническими группами, которые прежде находились за пределами системы, партнерства могут наследоваться лишь в порядке традиций, что ограничивает диапазон возможных контактов или, возможно, облегчает создание новых, упрощая тем самым ревизию меновых ценностей. Короче говоря, экономическая гибкость системы зависит от социальной структуры торговых отношений.
Если представленный выше процесс верно описывает долгосрочные вариации меновой ценности, то на высоком уровне абстракции и со значительной долей несовершенства он напоминает конкуренцию в бизнесе. Различия, конечно же, существенны. Путь к экономическому равновесию в первобытной торговле не ведет через взаимодействие автономных индивидов или фирм, устанавливающее цены в ходе параллельных состязаний покупателей и продавцов. Напротив, этот путь начался с запрета на конкуренцию внутри сообщества покупателей и продавцов, пересек структуру институциональных механизмов, которые, будучи довольно гибкими, объединяли партнеров (с взаимными обязательствами) в проявлении взаимной щедрости, отделяя несклонных к этому, что в конечном итоге привело к созданию чего-то аналогичного «ценам». Сходство с рыночной торговлей становится очевидным, если абстрагироваться от всех этих деталей – как и от большого пространственно-временного масштаба, который в действительности, возможно, представляет собой переходы от торговли с одной этнической группой к партнерству с другой длиной в десятилетия. В таком случае первобытная система в глобальном аспекте действительно соединяет этих людей в торговые отношения, причем по тем обменным курсам, которые разумно отражают доступность и полезность товаров.
Но каким теоретическим статусом обладает это оставшееся сходство двух систем? Если оно впервые было оценено в буржуазной форме, делает ли это его аналитической частной собственностью традиционной Экономической Теории? С полным правом можно ответить отрицательно: в буржуазной форме этот процесс не носит общего характера, тогда как в общем виде он не является буржуазным. Заключение из этого аспекта меланезийской торговли вполне послужит и заключением ко всей книге: первобытная теория меновой ценности тоже необходима и, пожалуй, возможна – впрочем, она уже существует.