Рассказ этот я не выдумал и даже ничего к нему не присочинил. Зачем сочинять и выдумывать, если иной раз сама жизнь сложится так, что из этого, словно Афина из головы Зевса, родится во всеоружии готовый рассказ, к коему, собственно, и добавить-то нечего, и остается лишь поскорее записать его, чтобы он не забылся.

Вот так и с моим рассказом…

Повторяю, я не сочинитель, и для придания авторитетности своему суждению даже позволю себе сослаться на мудреца, некогда сказавшего: «Излагаю, но не создаю». Иными словами, рассказываю, что действительно было, но не сочиняю – можно и так перевести эту фразу.

У рассказа моего точная дата: двадцать девятое апреля 2022 года. События этого дня я в основном и описываю. Предвижу, что кое-кому в моем рассказе будет недоставать описаний природы, так сказать, тургеневских птичек, о коих я упоминаю с мягкой улыбкой, поскольку Иван Сергеевич был из последних, кто грачей, скворцов, дроздов игриво именовал птичками: другие почтенные литераторы уже стеснялись подобной манерности и не позволяли своему перу заигрывать с пернатыми.

Но если честно, по совести, то описаний природы будет недоставать мне самому. Признаться, очень уж я люблю природу описывать, что выглядит уже старомодным, и поэтому не так давно почивший прозаик Пьецух (о нем еще будет упомянуто) с его ироничной манерой подобных описаний избегал. А может быть, и не умел описывать, стеснялся тургеневских птичек.

Но то Пьецух. Он и внешность героев предпочитал не воссоздавать и даже не позволял им просто по утрам здороваться. Мол, в жизни здоровайтесь сколько вам угодно, а в прозе это ненужно. «Здравствуй, Петр». – «Здравствуй, Фома». Написал – и сразу вычеркни.

Мне же Пьецух не указ. Поэтому на всякий случай мимоходом замечу, что это самое двадцать девятое апреля – денек по-весеннему серенький, скучный, дремотный, с пеленой облаков, похожих на морскую пену или гребешки набегающих волн, и редкими проблесками солнца. Проблесками – как у фонарика с разрядившейся батарейкой и треснувшим стеклом. Иными словами, солнце лишь покажется и сразу исчезнет, едва успев окрасить облака золотистой патиной.

Но об этом – именно мимоходом, не размазывая, не вдаваясь в подробности. И не потому, что признаю правоту бунинской Лики, однажды воскликнувшей: «Что ж все природу описывать!» – а по совсем иной причине, о коей читатель, возможно, уже догадался.

На Украине-то война, братские народы сшиблись так, что у одного из них не только чубы затрещали, но и штабы с расстеленными на столах картами повзлетали в воздух, после чего осели оранжевой кирпичной пылью на землю, но уже не штабы, а – гробы. Во всяком случае, так нам это описывают на брифингах Министерства обороны.

Поэтому какая уж там природа! Какие там птички!

Но не только поэтому двадцать девятое апреля стало для меня грустным, печальным и скорбным днем. В эту черную пятницу прекратил свое существование созданный мною Институт журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ, или Желток, как его называли студенты). Двадцать семь лет он держался и вот совсем немного не дотянул до своего двадцативосьмилетия, а двадцать восемь, по Толстому, число почти сакральное, особо значимое число.

Но, увы, близость этого числа не спасла, как не спасла Акакия Акакиевича надежда на квартального надзирателя и морозная петербургская ночь. Стало ясно, что в этих условиях нам не выжить. При том, что творится в образовании, все равно задушат. Недаром у Гоголя сказано, что при ограблении Акакия Акакиевича «другой приставил ему к самому рту кулак величиною с чиновничью голову». В этом-то все и дело; хороша мерка для кулаков – с чиновничью голову.

И мы не стали дожидаться, чтобы нам тоже приставили ко рту такой кулак, и – вернули лицензию. Хватит с нас дурости, некомпетентности, вымогательства и всяческих унижений! Вернули, как у Достоевского герой почтительнейше возвращает билет.

Я потому так свободно жонглирую литературными примерами, что наслушался лекций в нашем институте. «А ведь шинель-то моя!» – от Владимира Микушевича (даже слышу его голос и вижу морщинки, затянутые в глазные впадины). Возвращение билета – от Игоря Волгина (так называется подаренная им мне книга о Достоевском).

А ведь еще были и Лев Аннинский, и Арсений Дежуров, эпатировавший студентов тем, что садился на стол и зажигал причудливый шар светильника, создавая завораживающий полумрак, и блестящий специалист по современной логике Елена Драгалина-Черная, и Евгений Жаринов, и тот же Вячеслав Пьецух, и писатель Александр Сегень, и многие другие – всех не перечислить, тем более в рассказе.

Было все для того, чтобы обучение стало захватывающим, побуждающим к творчеству. Поэтому какие писатели вышли из стен ИЖЛТ! Вот они, уже добившиеся известности, удостоенные всяческих премий: Ольга Никонова, признанная лучшей писательницей своего поколения, Дарья Еремеева, написавшая прекрасную книгу о Льве Толстом, абсурдисты Дмитрий Убыз и Станислав Шуляк, сложившийся мастер исторической прозы Антон Васильев (подвижник библиотек и архивов, заканчивает двухтомный роман о бароне Врангеле).

Но кого это интересует! Главное теперь – отчеты, справки, бумаги – тысячи бумаг, коих никто и не читает, а, как силос, меряет безменом на вес. Две тонны силоса – норма выполнена, полторы тонны – недовыполнена. А раз так, извольте… подставить голову под топор, под административные санкции, или, говоря опять же по-литературному, принять приглашение на казнь…

Словом, шли дни, слагались в месяцы, годы, и наконец наступил последний день – то самое двадцать девятое апреля.