День был мглистый и облачный, но по-летнему теплый, даже немного душный, и я совсем упарился, пока мы с дочерью бесцельно бродили по лесу. Вернее, цель какая-то была, но, оказавшись в лесу, мы о ней забыли, словно теперь нам надлежало помнить о чем-то ином.

– Давай наконец присядем. Устал.

– Давай посидим немного, – сказала Габи, словно я ничего подобного не говорил, а ей первой пришла в голову эта мысль.

Мы сели на поваленную березу, сплошь покрытую замшелыми ромбиками, и я с блаженством вытянул ноги, убеждая себя, что все-таки хорошо в лесу, и даже пытаясь напевать козлиным голоском из Рахманинова: «Здесь хорошо…» Но вскоре бросил свой натужный вокал, поскольку не вытягивал верхние ноты, а пускать петуха и срамиться перед дочерью (Габи запомнит и когда-нибудь по-мелкому отомстит) не хотелось.

Да и мне, признаться, было не то чтобы плохо, но после стремительного марша по лесу (за дочерью не угонишься) сердце ухало где-то под самым горлом, во рту пересохло и перед глазами плавали желтые круги.

Поэтому я даже не шевельнул носком ботинка, чтобы спугнуть ползшего по нему майского жука (все ползает, перебирает лапками, гаденыш, хотя давно уже наступил июнь), и пощадил его – не стал давить каблуком. Ведь я же не варвар, ненавидящий в природе то, что нельзя замочить в уксусе, поджарить на углях и сожрать, перепачкав рот сажей.

Нет, я искушенный наблюдатель природы и ее тонкий ценитель – такой как Бетховен или Брамс, рисующий в своих интермеццо картины альпийских лугов и накрытых снежными шапками гор. Он – композитор, а я – исполнитель и поэтому срисовываю его картины, словно ребенок, наложивший на них прозрачную кальку и обводящий по контуру просвечивающее сквозь нее изображение.

Поэтому я стал чутко прислушиваться к шумам, шелестам, шепоту (едва слышное пиццикато у струнных) лесного оркестра, внимать, как лягушки выпевают свои рулады в соль мажоре, ловить расширенными ноздрями, как потягивает сладковатым запахом застоявшейся тины (гнильцы) из болотца и не просохшей после дождя грязи.

А что за отрада – наблюдать за стрекозами, как они в больших очках первых пилотов двадцатых годов планируют на прозрачных слюдяных крыльях над цветками клевера и ромашки. Или, застыв в воздухе, замирают от неги, трепеща крыльями так, чтобы не падать и в то же время не двигаться с места, и их слюда истаивает, сами же крылья становятся бесплотным свечением, эфирным мерцанием, утратившим всякую материальность.

А в отпечатках велосипедных шин на глинистой лесной дороге тем временем хозяйничают муравьи, перетаскивают свои отвратительные белые яйца, поедая самые негодные и оттаскивая в сторону годные.

– Ах, как хорошо было в лесу! – воскликнула Габи, стараясь выразить то, о чем я молчал, но при этом явно хотел, чтобы кто-нибудь выразил это вместо меня. – Ты со мной согласен?

– Согласен и лишь могу добавить: ах, как хорошо! Только почему было? Сейчас тоже, по-моему, хорошо.

Она была удовлетворена моим ответом, но, похоже, не удовлетворена чем-то в моем настроении. Или, наоборот: удовлетворена моим настроением, но не удовлетворена до конца моим ответом. Такая уж у меня дочь. Сразу и не разберешь, что там у нее на уме, а что на языке.

– Было потому, что было минуту назад. А сейчас уже не так хорошо…

– Разве? – спросил я, похлопывая себя по карманам.

– Вон ты что-то ищешь у себя за подкладкой, а минуту назад ничего не искал…

– Просто у меня за подкладку завалилась монета, и я никак не могу ее достать.

– А природу ты любишь?

– Оч-чень люблю.

– Раньше ты просто говорил, что любишь.

– Но ведь очень лучше, чем просто.

– Хуже.

– Вот те раз!

– Хуже потому, что вы с мамой вскоре разойдетесь. – Габи постаралась сказать это как можно проще, словно подобный вывод был настолько очевиден, что не оставлял необходимости что-то усложнять.

– Что за глупости! С чего ты взяла? – Меня обескураживала ее проницательность, и поэтому я изобразил недовольство, словно мне больше нечего было изображать.

– Тебе перечислить?

– Ну перечисли, хотя я не знаю, что тут можно перечислять.

– Пожалуйста. Изволь. Я взяла это с того, что рояль свой ты больше не любишь. И природу не любишь. И маму тоже не любишь.

– Что же я, по-твоему, люблю?

– Наверное, ты еще не разлюбил музыку. А кроме того, ты любишь давить каблуком… майских жуков и доставать из-под дырявой подкладки завалившиеся туда монеты.

– Где ты видела у меня дырявую подкладку? И каких это жуков я раздавил?

– Видела, папочка. Представь себе, видела. И с бухгалтерией у меня все в порядке. Я подсчитала, что в этом мае… – Дочь не выдержала, прыснула себе в ладошку, а потом долго не могла унять беззвучный смех, от коего ее била дрожь. – В этом злосчастном мае ты раздавал пять жуков, не считая тех, кои наверняка были, но я их не видела.

– Что? – Я не расслышал сказанного, поскольку думал о своем.

– Я говорю, что… извини, это, конечно, ужасная глупость, но в этом мае.

– Нет, природу я люблю. – Я продолжал о чем-то думать. – Вернее, я ее ненавижу. – Я наконец достал из-за драной подкладки монету и подбросил ее на руке как подтверждение важной для меня мысли.