Такой же аттракцион, как по случаю фотосессии, мы устроили с сыном Эдвардом, но только по другому поводу, и на этот раз зрителями были дочь и жена. И не только зрителями, но и группой поддержки, приглашенной сыном по тайному сговору с ними и призванной обеспечить ему победу в парламентских (наша семья – показательный пример парламентаризма) дебатах со мной.

Этой победой должно было стать мое согласие на экзекуцию рояля. Иными словами, на его препарирование.

Пусть не ужасается читатель (хотя у него и есть причина ужасаться). Препарирование рояля не подразумевает вскрытия его недр отбойным молотком, взлома корпуса, разрезания струн большими портновскими ножницами (и то не сразу возьмут – придется пилить ножовкой), сдирания войлока с молоточков и прочих варварских акций. Нет, препарировать – это всего лишь расположить разные предметы между струнами или на струнах, чтобы изменить звук рояля при исполнении так называемой ультрасовременной музыки.

Вместо того чтобы выписать под залог из тюрьмы беглых каторжников (своеобразных ультра), кои исполнили бы эту музыку на губах, ложках и мисках, для этой цели используется рояль, начиненный гвоздями, болтами и гайками, как взрывное устройство. Этой смертельной начинкой обеспечивается нужное звучание, соответствующее тому, что слышит композитор, сочиняя подобную какофо… пардон, музыку.

Скажем, композитору (вернее, изобретателю, по словам его учителя Шёнберга) Джону Кейджу заказали музыку для африканской пляски, а сцена была слишком мала, чтобы поместить на ней группу ударных. Пришлось ловчить и изворачиваться, и наш честный Джон (его имя совпадает с названием американской ракеты для доставки по адресу ядерного заряда – «Онест Джон») исхитрился и придумал способ, позволяющий заменить ударные – положить под струны противень и тем самым устроить внутри рояля ядерный взрыв.

Но это оказалось не слишком удобным приемом, поскольку взрыв был… ну, совершенно неуправляемым. И тогда честный Джон напихал меж струн болты и шурупы, чтобы достичь эффекта не столь разрушительного – управляемого – взрыва.

С этих пор и пошло: рояль постоянно препарируют. Многие пианисты относятся к этому спокойно, но я еще когда-то поклялся, что не позволю препарировать мой рояль. Для меня это кощунство – запихивать между струнами болты, шурупы, гайки, монеты, цепочки и ластики. Для меня это – надругательство над инструментом, и я обещал себе, что скорее соглашусь на трепанацию моего черепа, чем позволю какому-нибудь ловкачу издеваться над королевским инструментом, как чернь издевалась когда-то над Людовиком XVI.

Но сын стал меня упрашивать, а группа поддержки послушным эхом вторила его мольбам.

– Но ведь препарирование рояля – это уже Апокалипсис! – кричал я с ужасом, с каким американская миссис обнаружила бы, что у нее в горшках вместо кактусов выросли проломившие стены и потолок чудовищные баобабы.

– Что ж, этот твой Апокалипсис все равно рано или поздно наступит, а у нас премьера, – ответил на это сын, согласный на любые катаклизмы, лишь бы они не помешали свершиться сему событию.

Я не мог не спросить, какая именно премьера должна состояться в нашем доме и почему именно в нашем. Оказалось, что один из близких друзей Эдварда, странный, молчаливый, обвешенный цепочками молодой человек с наполовину бритой, наполовину заросшей волосами головой, сочинил пьесу для препарированного рояля и жаждал ее услышать в надлежащем исполнении. А поскольку рояля у него не было, он решил обратиться ко мне – разумеется, через своего друга Эдварда, считавшего его несомненным гением.

Подобная несомненность всегда вызывает у меня большие сомнения, поэтому я спросил:

– Могу я хотя бы предварительно взглянуть на ноты этого произведения?

– Зачем? Зачем ты хочешь взглянуть?

Моя просьба вызвала у сына явное недоумение, словно я позволил себе усомниться в том, что, по его убеждению, не подлежало никаким сомнениям.

– Ну хотя бы затем, что это произведение будет звучать в моем доме. К тому же на моем, препарированном для этой цели рояле. Поэтому я имею право заранее составить о нем некое представление.

– Твое представление будет ошибочным, поскольку произведение записано не нотами, а с помощью особых значков, понятных лишь самому композитору.

– Не композитору, а изобретателю, – попытался я поправить сына.

– Нет, отец, именно композитору, – в свою очередь поправил меня сын, а группа поддержки при этом одобрительно закивала.

– И конечно же, ваш композитор займет место рядом с Бетховеном, – попытался я отыграться на мягкой иронии, но эта попытка не была принята.

– Не рядом, отец, а – выше. Бетховен – всего лишь предшественник. Он, случалось, сочинял на расстроенном рояле, но никогда – на препарированном, и в этом его несчастье. Он потому и лишился слуха, что препарированный рояль в его время еще не был изобретен и, таким образом, оказался для него недоступен, – сказал сын, а группа поддержки со скорбными минами скептически оценила мою способность что-либо возразить по этому поводу.

Тем не менее я возразил:

– По-моему, наоборот. Отсутствие подобного изобретения спасло Бетховену последние остатки слуха.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся сын, словно смех был его последним аргументом в этом бесплодном споре. Вдоволь насмеявшись и таким образом завершив наш спор, он спросил так, словно мой отказ был равносилен признанию себя побежденным: – Так ты разрешаешь?

– Что – препарировать?

Сын не стал повторять это слово, оставляя его за мной, а себе присваивая право осудить или оправдать меня – в зависимости от того, услышит он мой отказ или согласие.

Тут я разрешил себе насладиться собственным смехом и веселеньким голосом произнес:

– Разумеется, разрешаю. Кто я такой, чтобы запрещать. Разрешаю, иначе… – Я пожалел жену и дочь, искренне переживавших за Эдварда, и не стал ссылаться на то, что иначе группа поддержки проглотит меня с потрохами. Почему-то я лишь подумал, что зря, наверное, мы с женой не назвали детей как-нибудь попроще. Скажем, Габриэлу – Марьей, а Эдварда – Иваном или Егором. Не назвали, и от этого все их несчастья. Однако вслух я об этом не сказал и лишь поставил свое условие: – Пожалуйста, препарируйте, но меня на вашей премьере не будет.

Неназванные Марья и Иван вступились за композитора (изобретателя):

– Этого нельзя допустить. Твое присутствие на премьере так важно и поэтому обязательно…

– Нет, нет и нет. Увольте!

– Но мы тебя очень просим.

– Они тебя очень просят… и любят, – добавила жена, знавшая, как на меня в подобных случаях воздействовать.

Я и на это унижение согласился – сидеть, лицезря, как мой рояль будет корчиться от ударов молоточков по цепочкам, гайкам и шурупам.

Чтобы меня хотя бы немного утешить, жена как бы невзначай упомянула:

– К тому же за премьеру получен грант, и весьма солидный. Мы решили, что все деньги получишь ты – как плату за аренду рояля и помещения. Ты доволен?

– Я доволен тем, что ты довольна. Для меня это превыше всего, – ответил я, и наградой мне была улыбка жены, показывающая, что она и не ожидала другого ответа.