Если посеянные на грядке семена под влиянием накрапывающих дождей и пригревающего солнца дружно прут из земли и дают слишком много всходов, заботливому хозяину приходится их проредить. Выдернуть чахлые и слабенькие и оставить на грядках самые сильные и крепкие, чтобы тепло и влага доставались лишь им одним, обеспечивая их бурный рост.

Точно так же и рынок…

Словно заботливый хозяин концертных залов, кресел партера, амфитеатра и галерки с выгнутыми спинками и лаковыми подлокотниками, он проредил самих пианистов. Все они милейшие, симпатичнейшие люди (хотя попадаются среди них и угрюмцы с характерами цвета бутылочного стекла), но вот беда: их оказалось слишком много. Много или, вернее, многовато: это слово наглядно показывает, как множество превращается в мягкую, рыхлую, комковатую, проседающую вату. И в этой вате вязнут ноги тех импресарио, кои пытаются устраивать концерты и при этом не прогореть на аренде залов, обеспечивая себе хоть какую-то выручку.

Множество есть множество – выпускников музыкальных академий, школ и консерваторий, коих мамы когда-то водили за руку, дожидаясь в коридоре, пока дети позанимаются с профессором, и мечтая об их будущей славе. А теперь они сами водят под ручку состарившихся мам, чтобы они сослепу не споткнулись на ровном месте.

Славы же как не было, так и нет. Не снизошла. Тепла и влаги на всех не хватило. Хватило бы, если б не было рынка. Но у него свои законы, и он не может позволить всем играть для своей публики. Это не только мельчит и распыляет денежные средства, но и вообще непозволительно, поскольку противоречит всем законам конкуренции, борьбы за выживание. Это вносит в концертный бизнес слишком умиротворяющую гармонию. Успокаивает. Расслабляет. Не дает сильному вцепиться в горло слабому и поэтому угрожает устоям рынка.

Так, согласно Евангелию, с брачного пира (а рынок и есть своеобразный брачный пир) изгоняются те, кто явился не в торжественном – брачном – одеянии. Их ждет тьма кромешная и скрежет зубовный. Иными словами, приходится забыть о былых мечтах, расстаться с карьерой виртуоза и всю оставшуюся жизнь ставить пальчики розовощеким малышам, кои никак не вырастут из коротких штанишек, и разучивать с ними ту самую до-мажорную сонату Моцарта.

Дело не только в распылении денежных средств и невозможности зубами рвать горло слабому. Нет, тут есть одна тонкость. Оказывается, сама публика не выносит, когда пианистов много, и не выносит потому, что тогда ей приходится сравнивать. Приходится определять, кто лучше, кто хуже, а это для публики очень трудно. Нет ничего изнурительнее сравнения, и ни от чего так не портится настроение, как от мысли, что ты полный идиот, раз тебе все равно, кто играет на сцене – гений или полная бездарность.

Определить это бывает трудно даже для жюри конкурсов, испытанных профи, а для публики и вовсе недоступно. Между нами говоря, публика ведь дура. Полная дура. Особенно теперь, когда она ради престижа и снобизма повалила в концертные залы, забывая выключить свои мобильники, с энтуазизмом (промежуточная стадия между восторгом и энтузиазмом) аплодируя между частями сонат, за что исполнитель, создающий целостный образ, готов ее убить.

И убил бы, если б удалось вынести на сцену гранатомет…

Поэтому публику удовлетворит, если кто-то возьмет на себя обязанность отобрать для нее с десяток самых лучших пианистов, и все – больше ей не надо. Она будет довольна и счастлива. Будет слушать, наслаждаться музыкой (вернее, тем, что перед концертом удалось забежать в туалет, а новые, надетые по торжественному случаю туфли или ботинки, как оказалось, не жмут). В антракте же поедать пирожные, запивая их шампанским, чтобы потом каяться перед своими диетологами.

Вот и я попал в эту десятку избранных. Меня ангажируют на концерты по всей Европе. В Америке я тоже бываю, но, раз уж Рихтер ее не любил (а Юдиной и Софроницкому она и не снилась), соблюдаю правила хорошего тона – говорить о ней с легким, отчасти напускным пренебрежением. Меня приглашают на музыкальные фестивали, а их множество по всему миру – только успевай.

Сойдя с одного трапа самолета, я тотчас поднимаюсь на другой. Прислушиваюсь к двигателю, как опытный механик, поскольку при столь частых перелетах ужасно боюсь авиакатастроф, опасаюсь за свою жизнь. По просьбе жены я застраховал свои руки на огромную сумму. Ведь руки – это мой капитал, и я ему не даю залеживаться, постоянно пускаю в рост.

У меня сын и две дочери, а у них – множество друзей, подруг и подружек во всех странах мира, где у нас есть особняк, вилла, скромное ренессансное палаццо. Кроме того, дружбу можно поддерживать по интернету, и бывает, что мои дети ставят мобильники на обеденный стол, чтобы друзья участвовали в наших застольях. Милая причуда – я не против подобного спиритизма и вызова духов.

Так же как моя мать часто рассказывала мне о Паганини, я рассказываю моим детям притчу о брачном пире. На нашу серебряную свадьбу они заказали для нас с женой брачную одежду – заказали у лучшего французского портного, модельера с выдумкой и фантазией, и преподнесли нам.

«Ну вот, теперь никто не прогонит меня с брачного пира жизни», – сказал я, облачаясь в расшитую нотными знаками тогу. Знать бы мне тогда, что и в брачной одежде гостя могут прогнать, если он нарушит главное правило для всех возлежащих за столом – правило любви.