В детстве мать рассказывала мне перед сном историю длиннопалого скрипача (она сама играла на скрипке), продавшего душу дьяволу. Конечно, мать рассказывала ее с назидательной целью, предостерегая меня против всего того, чего никак нельзя себе позволять, и таким образом давала мне благой урок. Но все-таки лучше было перенести рассказ на утро и не стращать меня перед сном подобными ужасами.

Неудивительно, что я слушал мать словно завороженный, с разинутым ртом и посверкивающей в уголках искусанных и припухших губ слюной. И мое разгоряченное воображение рисовало картину, как дьявол своей когтистой лапой – монета за монетой – отсчитывает деньги, падающие в протянутую узкую ладонь скрипача. А тот, другой рукой нашаривая медные пуговицы, расстегивает сюртук, чтобы легче было вынуть душу, выпростав ее из опутывающих мелких кровеносных сосудиков, и отдать искушенному и тороватому прощелыге покупателю.

После этих рассказов я натягивал на голову одеяло и испытывал себя: а как бы я поступил в подобном случае – поддавшись соблазну, тоже сторговался бы с дьяволом или выстоял и отверг его гнусное предложение.

Что-то мне подсказывало (нашептывало), что поддался бы, хотя я всячески убеждал себя в обратном. Но ведь согласился же я однажды вместе с дворовым хулиганом Ленькой Пушкиным (Пушкиными у нас считались все, у кого были курчавые волосы) воровать Первого мая леденцы на палочке, мячики на резинке и пищалки «уйди-уйди» у продававшей их у метро бабульки.

Ленька был достаточно смышленым и хитрым, чтобы не посягать на священную государственную собственность: он понимал, чем это может грозить. И обворовывал он частников, коим по праздникам разрешалось приторговывать у метро. Милиция закрывала глаза и на саму торговлю и не ловила за шкирку воришек, посягавших на частный капитал.

Замечу, что милиция тогда была честная и неподкупная.

И вот Ленька Пушкин брал у старушек, державших веером свои леденцы, этот ходовой товар – словно бы для придирчивого осмотра – и незаметно передавал мне, а уж я с ворованным давал деру, подстегиваемый заполошными криками за спиной: «Держи вора! Лови! Хватай!»

Мне удавалось чудом оторваться от погони (у нас только свистни – и желающие погнаться за несчастным воришкой сразу найдутся). Я долго не мог отдышаться, дожидаясь Леньку. Тот снисходительно похвалил меня: «Молоток!» «Молоток» на нашем дворовом языке означал «молодец»!

Затем в арбатской подворотне мы делили добычу. Мне доставался честно украденный леденец, пищалка и набитый опилками мячик на резинке – по дворовым меркам целое богатство. Но счастья не было, а в глазах были стыд и раскаяние, кои я прятал под надвинутой козырьком на лоб кепкой. И дрожали руки после того, как я удирал от погони. И язык комом торчал в пересохшем от страха горле.

Но все равно соблазн обогащения был слишком велик, и лишь только наступали ноябрьские, мы с Ленькой снова отправлялись на воровской промысел.

Так было во времена моего арбатского детства. Повзрослев и разбогатев, я бы заплатил старушкам миллион за их мячики и пищалки, чтобы искупить свою вину. Но, увы, у метро их больше не продают, да и старушки давно померли. Поэтому я твердо обещал себе, что больше не унижусь перед дьяволом, не стану заключать с ним унижающих меня сделок, а, наоборот, посрамлю и унижу его самого.

Но как, каким способом?

И тут мне попалась книга. Не буду называть ее автора (сие не суть важно), а лишь скажу, что в ней описывалось, как дьявол, вочеловечившись, принял облик американца, чье богатство исчислялось тремя миллиардами. Три миллиарда! И я решил, что заработаю… ну, не три миллиарда долларов, а хотя бы один миллиард.

Американец разбогател на том, что разводил свиней. Что ж, весьма достойное занятие, но ведь я способен извлекать звуки, куда более возвышенные, чем их хрюканье.

К тому же в свиней любят вселяться бесы. Но покажите мне хотя бы одного из них, кто вселился в молитвенную сонату Шуберта соль мажор. При малейшей попытке шубертовская молитва изгонит его вон.

И я стал зарабатывать. В программу моих концертов я непременно включал Шуберта, хотя публика с трудом выдерживает его «божественные длинноты», и даже сам Горовиц не отваживался испытывать ее терпение. Поэтому в зале на моих концертах становилось все больше свободных мест. Соответственно уменьшились и мои гонорары.

Мне пришлось сократить траты, ввести режим строжайшей экономии для моей семьи. Жена и дети, отнюдь не избалованные привычными удобствами и комфортом, приняли это с должным смирением. Мы даже продали виллу в Италии и особняк в Лондоне. И все равно ста миллионов мне не хватало, и я не знал, где их раздобыть, у кого, в конце концов, занять.

Тогда в одну из ночей, когда я ворочался с боку на бок, приснился мне некто и сказал:

– Не нужно тебе занимать. Лучше расплатись со мною другим способом.

– Продать тебе душу?

– Ну что ты! Зачем! Все это выдумки твоей матери. Я предлагаю тебе способ куда более цивилизованный. Вот ты любишь музыку, а ты мог бы ее чуть-чуть разлюбить или даже слегка… возненавидеть?

– Как же я тогда буду играть?

– Уверяю, ты будешь играть еще лучше, достигнешь совершенства, к чему призывал тебя твой профессор. Только согласись… Ну если не возненавидеть, то слегка охладеть к ней, ведь так пылко любить вовсе не обязательно. Подчас это даже мешает совершенству. Согласен?

– Ну, если совсем чуть-чуть… А сто миллионов точно у меня появится?

– Обещаю. Причем без всякого Шуберта, без его молитвенных воздыханий.

– Что ж, пожалуй, я согласен.

– Вот и отлично. Подмахни для порядка один документик, и сотня миллионов у тебя вскоре будет в кармане. Или в конверте из почтовой бумаги – как тебе больше нравится.

– Лучше в конверте. Кровью подписать?

– Ну вот еще… Обычными чернилами. Они у тебя есть?

– Найдутся.

– Кстати… – Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, прикидывая, стоит ли все договаривать до конца. – Не принимай меня за дьявола. Я не достоин такой чести. Я всего лишь чиновник… чиновник финансового ведомства, канцелярская крыса, ха-ха!

Я и подмахнул. И случилась тогда со мной история…