* * *

За мои хулиганские выходки с песнями мне никто ничего не сказал. Да, и кто бы посмел что-то высказать Императору? Серьёзно? Думаете, нашлись бы такие смельчаки? Последний — вон, на этом же поле, совсем недавно, на землю пеплом осыпался. Других, подобных ему, не имелось. Остальные, даже, если что-то вякнуть бы и хотели, свои хотелки держать при себе умели. Прекрасно понимали, насколько молчание, в этом случае, продлевает жизнь.

Кащей задерживаться на полигоне не стал. Когда я закончил петь, а он вернул-таки себе полный контроль над моим телом, то резким взмахом руки развеял все экраны, обвёл всех злым пристальным взглядом, видимо, тех самых «смельчаков» искал, которые решились бы на вяканье. Не нашёл — даже Борятинский Фёдор Юванович, хоть и стоял бурый от стыда и хмурый, как туча, язык свой себе в жопу засунул, не посмел предъявить диктатору претензий за публичный позор своей дочери. Но обиду затаил точно.

Что ж, буду помнить, что теперь к нему спиной лучше не поворачиваться.

А Кощей, закончив свой поиск «смельчаков» и, так никого и не отыскав, взмыл в воздух и улетел в сторону города.

Я? Я тоже внутри не отсвечивал, оставив свои «Ослиные замашки». Тихо сидел, с разговорами не лез, инициативы к общению не проявлял. Вообще, делал вид, что прошедший концерт, и вся борьба с ним связанные истощили меня до крайности, и теперь у меня нет сил даже на то, чтобы «подать голос».

Частично, это истине соответствовало. Сил ментальных у меня борьба действительно забрала препорядочно — Кощей был сильным противником. Очень сильным. Не зря же он этот Аспект Дара вообще смог, в своё время, в себе открыть? Но, всё-таки, только частично. Ведь, был ещё и допинг в виде концентрированного потока внимания, направленного на меня. И сил я получил в разы больше, чем на борьбу потратил. Поэтому, затих и не отсвечивал я сейчас не из-за слабости, а, скорее уж наоборот — старался не привлекать внимания к тому, сколько всего мне удалось «нахомячить», сидел и «переваривал», готовился к «последнему и решительному», чуял, что вскоре уже его час настанет — не могло это противостояние длиться бесконечно — не получался у нас с ним симбиоз, ни под каким видом не получался. И тот, кто никогда не лишался контроля над собственным телом, никогда не поймёт меня, почему. Ведь, он не чувствовал, насколько это страшно, противно, мучительно, дискомфортно. И какой глубокой ненавистью ты пропитываешься к сделавшему с тобой это захватчику. То, что я вообще мог общаться с ним «улыбаясь», говорит только о степени моего самоконтроля и умении выжидать нужного момента, а вовсе не о том, что я сдался или смирился со своим положением.

Вечером, Кощей пришёл в покои Борятинской и оттрахал её. Тут иного, более приличного слова не подберёшь, так как не было в том действии ни нежности, ни ласки. Зато агрессии, властности и чувства доминирования и собственничества было столько, что той оставалось только кричать, стонать, биться в судорогах удовольствия и терпеть.

Не знаю, почему он это делал. Может, назло мне. Может, хотел самоутвердиться и отыграться за своё, фактически, поражение, понесённое от того китайца — ведь, из-за того, ему пришлось передо мной раскрыться, показав свою слабость, разрушив ранее существовавший «непобедимый» образ, и вынужден был просить помощи. Может, реально, так изголодался за время вынужденного воздержания, которое я ему обеспечил своими постоянными психическими «Ослиными» атаками, что, стоило мне на несколько часов заткнуться, как он сорвался? А, может быть, его так задел показанный мной на концерте образ? То, каким образом я показал их отношения? То, как я представил его жертвой, которой она пользуется для собственного удовлетворения? И он решил доказать мне таким вот диковатым способом, что я не прав?

Хотя, последнее — вряд ли. Всё ж, он слишком тонок и интеллектуален для того, чтобы попасться на такую прямую и грубую провокацию? Или… я недооцениваю настоящую силу грубых прямых провокаций на «тонких интеллектуалов»?

Очень, кстати, возможно. Ведь, как-то так получается, что самыми страшными и жестокими маньяками, оказываются именно такие вот «интеллектуалы»?

В общем, измывался он так над ней часа три подряд. Ещё и размер органа своего в процессе слегка увеличил контролируемым преобразованием тела при помощи Дара Воды. Зачем только? Мы ведь и так на свой природный размер не жаловались… Но, уязвлённое самолюбие к доводам разума, обычно, глухо, какими бы логичными те не были. А тут ведь явно что-то с самолюбием было связано.

Главное, не забыть потом назад всё исправить, чтобы вернулось, как было от природы — а то, мне-то такая неудобная бандура между ног зачем? У меня таких проблем с самооценкой ни в том, ни в этом мире не было.

Закончив со своим делом, Кощей не стал, в этот раз, дожидаться, пока Борятинская уснёт. Бросил её прямо там, в кровати, обтёрся салфеткой, оделся и, молча, не оборачиваясь, ушёл к себе в покои… где его уже ждала Алина.

Она была одета соблазнительно, но удобно, так, что одежда не сковывала движения и прикрывала бёдра. С другой, стороны, белая кружевная блузка, расстёгнутая на пару пуговиц больше, чем обычно, открывала прекрасный вид на пару соблазнительных полушарий.

— Ты? — удивился вошедший Кощей. — Зачем ты здесь? — раздражённо бросил он, проходя мимо неё к своему шкафу с одеждой.

— Мне показалось, что ты хочешь, чтобы я пришла, — легко пожала плечами спокойная, холодная и отстранённая, как и всегда, Алина. Её выдавал только слегка лихорадочный блеск в глазах. Но, тот, кто не знал её настолько хорошо, как я, легко не заметил бы этого или списал бы на игру приглушённого света, который был включен в этом помещении по вечернему времени.

Кощей её знал плохо. А Дар Разумника сейчас был почти полностью неактивен, ведь и ему пришлось серьёзно перенапрячься недавно, в попытках вернуть контроль над телом, отобрав его у меня. Вот только, у него-то, если и была подпитка от чужого внимания (хоть я в этом и сомневаюсь — не тот склад характера), то её было намного меньше, чем получал тогда я. Отсюда и перенапряжение его ментальных сил было куда сильней, чем у меня.

— Ты ошибалась, проваливай, — так же раздражённо бросил он ей, открывая дверцу шкафа и начиная поиск одежды на смену этой, промокшей от свежего «трудового» пота.

— Может быть, всё-таки, не ошиблась? — промурчала она, как большая сытая кошка, делая шаг вперёд.

В это время, открылась без предварительного стука входная дверь, запирать которую Кощей, в отличии от меня, не имел привычки. Откуда она у него, если он больше сотни лет провёл в подвале вообще без двери? Тут, впору, обратному комплексу выработаться — непереносимости запертых помещений.

Дверь открылась и внутрь просунулась растрёпанная голова Борятинской. Она, Борятинская, увидела Алину и воскликнула.

— Я так и знала! Это к ней ты спешил! Это из-за неё ты забыл обо мне на столько дней! — начала возмущаться и предъявлять Княжна, вламываясь и совершенно не беспокоясь больше разрешением. Она двинулась прямо к Алине, поднимая руки в явном намерении вцепиться той в волосы и выцарапать глаза.

Зря это она. Вот, честно — зря. Алина Милютина — не тот, человек, к которому можно так небрежно относиться. Не говоря уж о том, что у неё, в целом, Ранг Дара уже давно полноценному Ратнику равняется, если не Витязю, из-за наших с ней совместных приключений в «петлях», так ещё и сам Дар — Несистемный. То есть, его силу вообще трудно адекватно измерить. Сама же Борятинская до сих пор даже Юнака своего не переросла, сколько не пыталась сдать на следующий — постоянно проваливалась.

Да, даже, если Дар вообще в расчёт не брать — Алина и до его обретения за себя всегда постоять умела. Что в школе, что за её пределами. В обиду она себя никогда и никому не давала.

И, как в воду глядел: бахнул выстрел. Борятинская, слабо вскрикнув от неожиданности, рухнула на пол, как подкошенная.

Кощей обернулся, увидел Брятинскую на полу в крови, дымящийся пистолет в руке Алины.

— Хха… — меж тем, выдохнула Алина. — Как же давно я это хотела сделать! — повернула она голову к Кощею, — Не поверишь, но ещё с твоего переезда в Петроград. Дрянь, — повернулась она уже к Борятинской и презрительно сплюнула прямо на её тело. Видно было, что хотела ещё чего-то покрепче добавить, но не стала, сдержалась. Она же Милютина — сквернословие не в её стиле.

А вот Кощей сдерживаться не стал: от души выматерился, пока бежал от шкафа к лежащей на полу Брятинской, по пути, вырвав и отбросив в угол пистолет из рук Алины, на ходу же вызывая жгуты воды, конденсируя их из воздуха для скорейшего оказания этой дуре-Княжне, валявшейся на полу, экстренной медицинской помощи. Ну а что? Лечить Водой не только я мог. А Борятинская — лишь Юнак, продавить сопротивление её слабенького Дара его Ментальным тараном, Кощею особого труда не составит.

Вот только, своей безобразной бранью, совершенно не свойственной мне прежнему: насколько Алина знала, в критических ситуациях, я всегда действовал молча, не тратя времени и дыханья на ругань, он лишний раз убедил Милютину в правоте её выводов. И в том, что она всё делает правильно. И она продолжила.

Шагнула к наклонившемуся над Борятинской и сосредоточившемуся на её лечении Кощею и… вонзила ему в спину мой Артефактный стилет, когда-то подаренный ей. Тот самый, привезённый из Германии, силу которого, когда-то по глупости испытала на стене Берлинской Кайзеровской Академии.

И Алина не просто его воткнула! Мало того, что сделала это хирургически точно: между рёбер и прямо в сердце — такому мастеру выживания, как Бессмертный, это было бы не опаснее укуса маленького котёнка, так ведь, она ещё и активировала его способность на полную мощь! Так, что тут же сама рухнула на одно колено рядом с тем, кого атаковала, из-за того, что её уже ноги не держали.

— Извини, Юр, — прошептала она, приобняв застывшего Кащея. — Надеюсь, я всё правильно поняла, и именно этого ты от меня просил теми песнями. Ведь, тот смайлик — это ведь наш с тобой знак запуска «петли», да? Если же нет… — тихо и устало выдохнула она. — То мне отсюда уже не уйти… Ты-то, вывернешься — ты всегда выворачиваешься, а я… не знаю. Так что, прости… и прощай, наверное… дадут Боги, увидимся…

Большего я уже не слышал, ведь мир окончательно погас, и я провалился куда-то внутрь этой наступившей темноты. А тело моё, к немому шоку лежащей на полу Борятинской, жизнь которой Кощей, всё-таки, успел спасти, медленно рассыпалось серым невесомым мёртвым пеплом. На ковёр мягко упала тускло блеснувшая в свете ночника иголка, на которую уже никто не обратил внимания, ведь Борятинская осталась наедине с Милютиной. Стрелявшей в неё только что Милютиной. С Милютиной, держащей в руке стилет, которым она только что убила считавшегося Бессмертным и, без всякого сомнения, сильнейшим на всей планете Одарённого Седьмой Ступени, освоившего Дар Всех Направлений.

С Милютиной, по лёгкому движению свободной руки которой, на входной двери в покои Императора закрылись и защёлкнулись сразу все смонтированные на ней замки и запоры. С очень-очень многообещающе улыбавшейся Милютиной…