Сон почти сразу начался кабинетом. Тем самым.

Зелёное сукно, лампа под колпаком, слоистый папиросный дым под потолком. Я стоял у стены, которой не было, и меня опять никто не видел.

За длинным столом сидели трое.

Ближе всех — немолодой, полный, в круглых очках, с высоким залысым лбом и лицом умного, очень усталого человека. Плашка проступила сама: Литвинов Максим Максимович, народный комиссар иностранных дел. Уровень 41. Перед ним лежала папка, и он листал документы в ней.

Рядом — сухой, прямой, с жёстким узким лицом и светлыми, почти прозрачными глазами. Берзин Ян Карлович, начальник Разведывательного управления РККА. Уровень 39. Этот сидел чуть подавшись вперёд, разминая в руках папиросу.

Третий — с внимательным, мягким лицом интеллигента, с аккуратной бородкой клинышком, — единственный из троих что-то писал в блокноте, не поднимая головы. Артузов Артур Христианович, заместитель начальника Разведупра. Уровень 38.

А рядом прохаживался вдоль окна человек в сером кителе, с дымящейся трубкой. Его статы были скрыты. Но не узнать невозможно…

Докладывал Артузов — напористо, без бумажки.

— … по германскому направлению обстановка следующая. Зондаж через торговое представительство идёт успешно. Товарищ Канделаки принят на достаточно высоком уровне, интерес к расширению товарооборота с их стороны неподдельный. Немцы нуждаются в нашем сырье, мы — в их станках и оборудовании. Здесь у нас позиции сильные, можно надавить.

Закончив доклад, Артузов посмотрел на Сталина. Тот продолжал ходить вдоль окна.

— По линии наркомата, — вступил Литвинов, чуть приподняв ладонь с папки, — кредитное соглашение согласовано в основном. Условия для нас выгодные, товарищ Сталин. Остались технические детали, вопрос недель. Торгуемся за процентную ставку.

Сталин слушал, не оборачиваясь. Дошёл до угла, повернул обратно.

— Хорошо, — сказал он. — Станки — это харашо.

И, помолчав ровно столько, чтобы все трое успели расслабиться:

— А что слышно о планах Германии разорвать Версальский договор?

Тишина стала другой. Я стоял у своей несуществующей стены и почти физически почувствовал, как в кабинете изменилось давление.

Литвинов снял очки. Берзин выпрямился, убрал папирусу. Артузов перестал писать и медленно поднял голову.

— Товарищ Сталин, — осторожно начал Литвинов, — Версаль они подтачивают давно и последовательно. Выход из Лиги Наций, плебисцит в Саарской области в январе — всё это звенья одной цепи, никто не сомневается. Но открытый, публичный разрыв военных статей — это совсем другое. Это прямой вызов Франции и Англии. Пока что Берлин действует тихо, ползучим порядком, и в этом его расчёт.

— Значит, не пойдут?

— Я бы так не сказал. — Литвинов дёрнул щекой. — Я бы сказал: не пойдут, пока не убедятся, что им за это ничего не будет. А убеждаются они, товарищ Сталин, каждый месяц. Париж вял, Лондон торгуется. Рано или поздно они это проверят все на деле. Какой-то инцидент будет.

— Рано или поздно, — повторил Сталин. — Эта очень удобная формула, товарищ Литвинов. Под нэё можно падвэрстать всё.

Народный комиссар промолчал.

— Товарищ Берзин?

Начальник Разведупра ответил сразу, коротко, будто эту справку держал в голове наготове.

— По нашим данным: рейхсвер растёт, товарищ Сталин. Скрытое развёртывание идёт полным ходом — под видом полиции, спортивных обществ, отрядов СС. Готовятся кадры, накапливается унтер-офицерский состав, разворачивается промышленность. Авиация формируется открыто, вопреки запрету, и они этого почти не скрывают. — Он помолчал. — Но развернуть массовую армию — дело не месяцев. Это годы. Мы оцениваем, что к серьёзной войне они будут готовы к тридцать восьмому — сороковому.

— Я спрашиваю нэ о войне. Я спрашиваю об аб’явлении.

— Об объявлении, — Берзин чуть нахмурился, — сведений у нас нет.

— Совсем?

— Совсем, товарищ Сталин. Ни от резидентуры, ни от источников в военных кругах. Такое решение принимается узким кругом, а круг у Гитлера… — он поискал слово, — плотный.

Сталин остановился у стола. Ладонь его лежала на каких-то бумагах, и я знал, на каких. Он их не поднял и не показал.

— Можэт нам прекратить поставки нефти и зерна в Германию?

Все с удивлением посмотрели на вождя.

— Но тогда Гитлер прекратит переговоры по кредитам и станкам — возразил Артузов — Товарищ Сталин, у вас есть какие-то сведения насчет Версаля?

— У меня есть свои источники, — сказал он спокойно. — Информацию хачу проверить.

Надо было видеть лица! Не любопытство даже, а мгновенный профессиональный расчёт. У Хозяина есть канал мимо нас. Мимо НКИД, мимо Разведупра, мимо всех. Чей? Откуда? И почему он говорит об этом вслух?

Литвинов надел очки — медленно, чтобы выиграть время.

— Товарищ Сталин, если позволите. Если такие сведения действительно имеются… это меняет все расчёты по срокам наших переговоров. И довольно существенно.

— Именно, — сказал Сталин.

Артузов положил карандаш.

— Разрешите вопрос, товарищ Сталин.

— Спрашивайте.

— Насколько надёжен источник? — Артузов смотрел прямо, и в мягком его лице не было ничего мягкого. — Мы можем его перепроверить? Понимаете, при работе по германскому направлению нас регулярно пытаются кормить. Дезинформация — их обычный инструмент, и качественная. Если я буду знать хотя бы категорию источника, я смогу выстроить проверку правильно.

Сталин посмотрел на него — долго, с той самой тяжестью, от которой во сне у меня похолодело под ложечкой, хоть смотрел он и не на меня.

И не ответил.

Артузов выдержал взгляд секунду, потом кивнул сам себе и снова взялся за карандаш.

— Понял, товарищ Сталин.

— Вот и харашо, что поняли. — Сталин наконец сел, подвинул к себе пепельницу, стал выбивать погасшую трубку. — Значит, так, товарищи. На следующей неделе жду от вас точных свэдений. Не рассуждений! Мнэ надо понять позицию Гитлера.

Он поднял глаза.

— Если он пойдёт на разрыв Версаля — открыто, в марте или апреле, — это меняет всё положение в Европе. Всю расстановку. И тогда многое, что мы с вами планируем на пять лет, придётся планировать на два. Ви это понимаете?

— Понимаем, товарищ Сталин, — за всех ответил Литвинов.

— Идите.

Они поднимались, собирали бумаги, а Сталин сидел, не глядя на них, и ладонь его так и лежала поверх листа, который он никому не показал.

Дверь закрылась. Дым слоился под потолком.

И всё погасло.

* * *

Я лежал в темноте казарменной комнаты и не мог понять, где я и кто я.

Сначала — потолок. Опять он, как в ту первую ночь у Синелобовых, только этот был низкий, белёный, с косыми тенями от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незанавешенное окно. Снова пахло сапожной ваксой, хлоркой. Где-то в темноте кто-то ровно, обстоятельно храпел.

Голова гудела. Не болела — именно вибрировала, как трансформаторная будка, и в этом гуле ещё доплывали обрывки: зелёное сукно, слоистый дым, тихий голос с тягучим акцентом и трое за столом, которых огорошили вопросом.

Одесса. Штабное общежитие. Я — Николай Ковалёв. Который на самом деле бета-тестер Алексей Рублев. Нет, не потомок того знаменитого живописца, однофамилец.

Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный крашеный пол и потёр лицо ладонями. Спал я, судя по всему, часа четыре, часть сна просидел в чужом кабинете.

Значит, вот как… Сталин запустил мое письмо в работу, собрал совещание. Выясняет — правда ли. Дал своим неделю все разузнать.

Я вызвал интерфейс — по привычке, чтобы зафиксировать, — и наговорил в конвертик короткий репорт: сон, состав участников, суть. Отправил в пустоту.

Часы на тумбочке соседа показывали без четверти шесть.

И тут за окном, во дворе, ударил горн. «Ту-ту-Ту-ту!»

И следом по коридору раскатился голос, поставленный так, что его было слышно, наверное, на бульваре:

— Па-адъё-ом! Строиться на физзарядку, форма — по пояс!

Соседняя казарма с комендантной ротой взорвалась. Заскрипели койки, кто-то застонал, кто-то матюгнулся вполголоса, и через минуту по коридору уже метались люди в исподнем, ища портянки, натягивая галифе, застревая головой в нательных рубахах. Я вскочил вместе со всеми — «Строевая выучка» щёлкнула в голове, подсказала руками, что и в каком порядке, — и уже через пару минут стоял, обтираясь холодной водой над жестяной раковиной в умывальной комнате, локоть к локтю с чужими мокрыми спинами.

Ко мне подошел усатый старшина, спросил побегу ли я со всеми на физзарядку.

— Обязательно!

Сила и скорость сами себя не прокачают. И как говорится, пока мы спим, наши враги апают уровни.

Вода была ледяная. Гул в голове от неё отступил и спрятался куда-то за уши.

Во дворе штаба нас построили по росту в две шеренги. Комендантский взвод в основном — молодые, стриженые, розовые от холода молодые красноармейцы, — а с краю пристроились мы, приезжие: я, ещё один краском из командирского общежития.

Перед строем прохаживался другой старшина. Крепкий, коренастый, с обветренным лицом и той особой старшинской выправкой, при которой человек как будто состоит из одних углов. Голос у него был лужёный.

— Равняйсь! Сми-ирно!

Строй хрустнул и застыл. Я успел за долю секунды до, поймав общее движение боковым зрением.

— Напра-во! На месте шаго-ом марш!

Пошли на месте — сто пар сапог по мостовой, ровно, гулко, отдаваясь в стенах соседних зданий.

— Бего-ом марш!

И побежали. Два круга по внутреннему двору, потом в ворота и вдоль ограды, по утренней Одессе — ещё тёмной, пустой, только дворники да редкие фигуры на углах. Дыхание пошло клубами пара. Сзади кто-то уже сипел, и старшина, бежавший сбоку, лениво подгонял:

— Не растягива-ай! Дыши носом, Прошкин, не пастью! Ты не собака!

Я бежал легко. Здоровье держалось на восьми, тело несло само, и я ловил себя на том, что мне почти хорошо. Мышцы работали, кровь разошлась, гул в голове окончательно вымыло.

Вернулись во двор. Дальше пошла та самая уставная зарядка, которую я до сих пор видел только в кино.

— Ста-ановись! На вытянутые руки разомкнись!

Разомкнулись. И начали — по счёту, под старшинское «раз-два-три-четыре».

Наклоны вперёд, руками до земли. Круговые движения руками — вперёд, назад. Повороты корпуса. Приседания, руки вперёд, спина прямая — тридцать раз, и на двадцатом у соседа справа задрожали ноги. Отжимания от земли на кулаках, потому что «на ладонях бабы отжимаются». Упражнения на пресс — лёжа, ноги держит напарник; мне достался тот самый Прошкин, дышавший пастью, и он честно давил мне на сапоги, отсчитывая вслух.

Старшина ходил вдоль шеренг и цеплялся ко всем без разбора — но, я заметил, без злобы, скорее по обязанности, как заведённый:

— Иванцов, спина! Ты не бабка на завалинке! Кто так приседает? Коленки внутрь не своди!

— Товарищ старшина, я…

— Разговорчики в строю! Ещё пять!

На меня он тоже поглядел. Подошёл, встал сбоку, посмотрел, как я отжимаюсь, — я держал темп ровно, не частил и не отставал, — хмыкнул в никуда и пошёл дальше. Ничего не сказал. И это, пожалуй, была лучшая оценка, какую мне тут могли выдать.

Закончили турником. Перекладина стояла в углу двора, отполированная тысячами ладоней до блеска. Подходили по очереди, подтягивались, старшина считал вслух и объявлял результат, а строй слушал. Красноармейцы выдавали кто десять, кто двенадцать; один здоровяк вытянул все двадцать, да еще и потом сумел сделать подъем-переворот.

Строй одобрительно загудел.

— Товарищ командир? — старшина повернулся ко мне.

Я подошёл, взялся. Ладони легли на холодное железо.

И тут я сообразил, что понятия не имею, сколько раз смогу.

Подтянулся. Раз, два, три — легко, будто и не вешу ничего. На восьмом пошло тяжелее, на десятом руки начали гудеть, но я дожал ещё два и спрыгнул на двенадцатом, чувствуя, как горят плечи.

Строй посмотрел на меня уже иначе.

В углу зрения мягко проступило:

Физическая подготовка. Норматив выполнен в составе подразделения.

Прогресс: Сила 5 → 6

Примечание: регулярные занятия ускоряют рост физических характеристик. Пропуск занятий обнуляет накопленный прогресс за период.

Ага. Значит, качаться и физкультурить теперь придется регулярно. Дробный прогресс, накопительный. И, что характерно, прогорающий, если сачковать.

Хитро придумано, разрабы.

Только что же молчит куратор⁈