Причалили уже в сумерках. Компания, разогретая водкой, морем и песнями, вываливалась на берег шумно, не желая расходиться, — морячки предлагали идти дальше, гулять по вечерней набережной, найти где посидеть, продолжить, так сказать, банкет. Тезка басил, Свирид острил, Дашка со стриженой подружкой висли на кавалерах и хохотали.

А Зоя заторопилась.

— Всё, мальчики, спасибо за компанию, а мне домой, — сказала она, кутаясь в пальто. — Поздно уже, а мне завтра на кинофабрику к семи.

— Да брось, Зойка! — загалдели. — Вечер только начинается! Не ломай компанию…

— Для вас начинается, для меня заканчивается, — отрезала она с усмешкой.

— Я провожу, — вызвался я, сам не успев толком подумать. — Темно уже, мало ли.

Компания тут же взорвалась свистом и подначками.

— О-о-о, гляди-ка! — заржал Пан. — Сухопутный-то наш времени не теряет!

— Проводи, проводи, командир, — подмигнул Николай. — Лови момент, пока в Одессе!

— Смотри, до дому только доведи, кавалер, а не куда подальше! — крикнула Дашка, и все опять покатились по набережной.

Зоя только глаза закатила.

— Идёмте, Николай, пока эти остряки не лопнули от собственного ума. Бим-Бомы доморощенные…

— Кто такие Бим-Бомы? — поинтересовался я, предлагая свой локоть. Зоя с удовольствием за него уцепилась

— Да эстрадные куплетисты-юмористы, выступали у нас тут недавно, песенки пели.

Девушка и правда торопилась, вела меня быстро, вверх от моря, в путаницу тёмных одесских улочек, и я едва поспевал за ней. «Лёгкое опьянение» ещё чуть туманило голову, постепенно отступая, тошнота от качки прошла, чувствовал я себя все лучше и лучше. Мы болтали — легко, ни о чём, о городе, о её кинофабрике, о том, какие смешные бывают режиссёры и какие капризные актрисы, и мне было хорошо идти рядом с ней в этот уже стылый южный вечер, слушать её низкий, чуть насмешливый голос, ловить в свете редких фонарей её белое лицо и синий отлив тёмных волос.

Дом её оказался в глубине квартала — типичный одесский двор-колодец, с галереями, с бельём на верёвках, с одним тусклым фонарём над аркой. И вот тут, у самой арки, из тени шагнул нам навстречу человек.

Здоровенный, на голову выше меня, косая сажень в плечах, в морском бушлате, распахнутом на груди, с тяжёлыми кулаками и бычьей шеей. Во рту папироса, пахнет какой-то сивухой. Опять моряк, из портовых, явно из тех, кого лучше обойти стороной. Он качнулся и уставился на нас мутным, недобрым взглядом.

— Явилась, — процедил он, глядя на Зою. — А это ещё что за хахаль? С кем это ты шляешься, а? — Он надвинулся, дохнул новой порцией перегара. — Пока я, значит, в рейсе горбачусь, ты по катерам с кавалерами раскатываешь? С командиром спуталась?

— Следи за языком! — осадил его я.

Зоя добавила:

— Гриша, иди проспись. Ты мне никто, чтоб отчитывать. Сколько раз говорить.

Я глянул на плашку уровня. Ничего себе… Шестерка! Мне бы, по-хорошему, отступить, увести Зою, не связываться. Но что-то во мне — то ли остатки хмеля, то ли злой азарт, то ли давно копившееся желание проверить наконец в деле эту самую «самооборону без оружия», с которой я начал ветку развития, — толкнуло вперёд.

— Краском⁈ — морячок сжал кулаки, выплюнул потухшую папиросу мне на сапоги — Нашел себе девку на ночь?

Общались мы громко, в окнах дома-колодца появились лица.

— Ты бы полегче с барышней, морячок, — сказал я, заступая между ним и Зоей. — Она ясно сказала: иди проспись. Или я помогу тебе сделать баиньки.

Он оторопел на секунду — не ждал, что сухопутный вякнет, — а потом побагровел.

— Чего-о? Ты кому это, шкет? — Он навис надо мной, тыча пальцем. — Да я тебя, кубарика, одной левой в асфальт закатаю! А ну пшёл отсюда, покуда цел, и бабу мою не трожь!

— Не твоя она, ты ж слышал.

Двор продолжал оживать. Такое развлечение… В окнах галерей вспыхивал свет, отдёргивались занавески, высовывались головы — в халатах, в бигудях, — и над двором понёсся тот самый одесский аккомпанемент, без которого тут ни одна свара не обходится.

— Тю, шо там такое?

— Та Гришка-биндюжник опять до Зойки прикопался!

— Он уже не биндюжник, на судне ходет

— Мадам Каплан, зовите Абрашу, шо ж это делается, зараз убьют человека, позор нашему дому!

— Ой, командирчика жалко, молоденький такой, бледненький, шо ж он лезет на этого бугая!

— А ты не свисти под руку, дай людям культурно подраться!

Гриша размахнулся — широко, тяжело, как бьют портовые, вкладывая всю тушу. Будь я прежним, снёс бы он мне голову. Но тело Ивана отреагировало само, а поверх легла ачивка: «Самооборона без оружия» щёлкнула в голове схемой, мгновенной подсказкой, и я не отшатнулся, а поднырнул под кулак, ушёл с линии удара — он просвистел над ухом, а бухой Гриша по инерции провалился вперёд.

Я поймал его руку, крутанул — не силой, а рычагом, как подсказала система, — и здоровенный морячок, к собственному изумлению, крякнув, полетел через бедро и грохнулся спиной о булыжник двора. Копчиком.

Двор ахнул.

— Вы гляньте! Гляньте, шо делается! Командирчик-то его приложил!

— Ах ты ж мать честная! Не надо Абрашу, тут и без него весело!

Гриша взревел, вскочил — быстрее, чем я ждал от такой туши, — и попёр снова, уже осторожнее, набычившись, выставив кулаки. Мы закружили. Он ударил — я блокировал, ушёл, поймал момент и сам, коротко, зло, врезал ему в корпус, под дых, а следом подсечкой снова свалил на землю. Приём, был другой, тело слушалось, схема работала, и с каждым удачным движением внутри крепла злая, азартная уверенность.

Мягко звякнуло в углу зрения:

Навык «Самооборона без оружия» повышен до уровня 2.

Опыт боевого применения засчитан.

И почти сразу следом:

Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 5.

Пятый уровень! Прямо посреди драки, во дворе-колодце, под причитания одесских кумушек. Я едва не расхохотался.

Но Гриша уже поднимался снова — и на этот раз в его глазах, кроме злобы, была муть отчаяния и уязвленной гордости, а рука полезла за голенище сапога. Блеснуло. Нож — короткий, обоюдоострый — и двор ахнул уже по-другому, испуганно.

— Ой, нож! Убивают!

— Гришка, дурак, брось перо, посодют!

— Милицию, милицию зовите!

Гриша, тяжело дыша, набычившись, пошёл на меня с ножом, низко, умело держа лезвие, — и весёлая драка кончилась. Шкала риска скакнула до 4, но 5-ки почему-то не дошла. Система пока не видела критической ситуации. Биндюжник — это вам не по сталинским подвалам лазить.

И тут над двором раскатился свист. Резкий, заливистый, милицейский — тот самый, от которого у всякого, кто не в ладах с законом, ноги сами несут прочь.

— Милиция-а!

— Атас, Гришка! Заметут в мусорню! Тикай!

А тут, оказывается, у морячка есть болельщики…

Эффект был мгновенный. Гриша, только что грозно наступавший с ножом, разом переменился в лице — хмель будто выдуло, осталась одна трезвая, животная тревога. Одно дело — поучить конкурентна кулаками, и совсем другое — напасться с пером в руке на командира Красной Армии. Это уже не пятнадцать суток, это статья, это срок. Он торопливо сунул нож за голенище и, пригибаясь, ходко порысил в темноту, в подворотню, только его и видели.

Я стоял, переводя дух, ещё на взводе, готовый к продолжению, — а продолжения не было. Двор похохатывал, галдел, обсуждал. Свист повторился, уже лениво, и из-под арки, шаркая, вышел его источник.

Дворник!

Немолодой, в фартуке, с метлой в одной руке и свистком в другой, который на весь этот тарарам вышел навести порядок. И, не мудрствуя, дунул в свисток, как делал, поди, не раз при всякой дворовой сваре. Никакой милиции, зачем их тревожить…

— Ходют, понимаешь, дерутся, ножами машут, — заворчал он, оглядывая двор и меня. — А людям спать! Тут вам не биндюжная, тут приличные жильцы. А ну расходись, кому сказано! И вы, товарищ командир, шли бы отсюда подобру, нечего тут.

Двор грохнул хохотом.

— Абрам Соломоныч, да вы герой! Одним свистком всех разогнали!

— Так это ж наша новая милица, околоточный! Гроза портовых!

Я и сам не удержался, засмеялся — от отпустившего напряжения, от нелепости всего этого. Здоровенный Гриша с ножом удрал от старика с метлой. Вот это финал. Хорошо, что дворник, а не милиция, — с милицией пришлось бы объясняться, показывать документы, «товарищ пройдемте», а мне это было нужно как рыбе зонтик.

Зоя, всё это время молча стоявшая у стены, подошла ко мне. В свете фонаря лицо её было бледным, но глаза — живыми, и смотрела она на меня уже совсем не так, как на катере.

— Ты как? — спросила она. — Цел?

— Цел, — я усмехнулся, потирая костяшки. — Твой Гриша больше метлы испугался, чем меня.

— Он не мой, — тихо и твёрдо сказала она. И, помолчав, добавила, разглядывая меня: — А ты, оказывается, не такой уж сухопутный. И не такой уж грустный мальчик, каким прикинулся на катере. Ловко ты его. Где это командиров так учат?

Что-то в её голосе кольнуло — не подозрение даже, а внимание, цепкое, профессиональное, так художники подмечают несоответствия. Она видела, как я двигался, и это не вязалось с образом тихого невесёлого паренька, что не пьёт и вождей не видал.

— В секретных местах учат, — уклончиво сказал я. — Служба.

Она посмотрела на меня ещё секунду — так, будто хотела что-то важное сказать, но не стала. Только чуть улыбнулась уголком рта, той самой своей усмешкой.

Двор потихоньку разошёлся. Ещё пару минут в галереях повисела тишина ожидания — вдруг чего добавят, — но добавлять было нечего, и лица одно за другим убрались за занавески, свет гас, где-то стукнула форточка. Абрам Соломоныч поворчал напоследок про приличных жильцов, шаркнул метлой раз, другой, для порядка, — и утёк под арку, унося свой свисток. Последним, обиженно, хлопнул чей-то ставень.

— Не будет дальше осложнений с этим Григорием? — поинтересовался я, чтобы не молчать

— Нет, он в рейс скоро уходит

— А почему его биндюжником называли соседи?

— Так он грузчиком в порту начинал..

Зоя вздохнула, стрельнула в меня глазками, потом полезла в сумочку — торопливо, будто боялась передумать, — вытащила маленькую записную книжку в клеёнчатой обложке и огрызок карандаша. Присела на приступок под фонарём, положила книжку на колено. Писала быстро, не поднимая головы, и я видел только чёрный отлив стриженых волос да белую полоску шеи над воротником пальто. Последнее выглядело очень возбуждающе.

— Вот, — сказала она, вырвав листок. И тут же смутилась — я заметил, как она мазнула взглядом в сторону, на окна соседей и обратно. — Домашний адрес. И рабочий, кинофабрика, отдел декораций. Там телефон есть, в конторе, я записала номер. Будешь в Одессе — звони. Спросишь меня, позовут.

Я взял листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие — почерк человека, привыкшего к линии.

— А если из Тирасполя напишу? — спросил я.

— Тоже буду рада. — Она сказала это просто, но щёки у неё тронуло цветом даже в этом дохлом фонарном свете. — Только, Коля…

Она вдруг подступила ближе, заговорила шёпотом, почти в ухо:

— Пиши лучше на рабочий. Не на домашний. И на имя Зои Тихославской — это моя фамилия

— Почему на рабочий?

— Тут у нас… — Она оглянулась на тёмные галереи. — Тётя Ада с первого этажа. Ящики почтовые в парадном, замочки там одно название. Она лазит. И вскрыть может.

Я тоже понизил голос до шёпота:

— Стукачка?

— Думаем с мамой, что да. — Зоя сказала это ровно, как говорят о погоде. — По её доносу уже забирали соседа. С третьего этажа, Мойше Львович, часовщик.

Ага. Значит, есть мама. Вот отчего она не позвала меня к себе — не в приличиях дело и не в морячке Грише. Дома мать, дома семейство ЧСИРовцев хозяйство, где каждый посторонний в дверях — это разговор во дворе, а разговор во дворе — это тётя Ада с карандашиком.

В углу зрения бледно, ненавязчиво проступило:

Персонаж: Зоя Тихославская. Уровень 3. [род занятий: художник-декоратор кинофабрики] · [статус: лишенка] · [отношение: заинтересованность]

Отношение читалось. Впервые за всё время игры — читалось, не пряталось под инеем. Пятёрка интеллекта работала.

И тут же, ниже:

Получены контактные данные персонажа. Канал связи установлен: почта (рабочий адрес), телефон (кинофабрика).

Внимание: домашний адрес отмечен как небезопасный (наблюдение соседей, вероятность перлюстрации).

Спасибо, система. Я сам бы не сообразил. Надо написать репорт разрабам, совсем какая-то фигня околоспамовая валится…

— Понял, — сказал я. — Пишу на рабочий адрес, Тихославской.

Она кивнула — и вдруг, быстро, без разгона, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в губы. Коротко, крепко, и я даже ответить толком не успел — только почувствовал холодные с улицы губы и тёплое дыхание, и запах чего-то незнакомого, фруктового.

А потом отступила на шаг, вскинула ладонь к виску — шутливо, как отдают честь в кино, — развернулась и быстро пошла к своей парадной, стуча каблуками по булыжнику.

Я так и остался стоять посреди двора с рукой на полпути к козырьку новенькой фуражки.

Из темноты парадного донеслось приглушённое — не то смешок, не то что-то ещё, — и дверь стукнула.