Я отодвинул мысли о Сталине в дальний угол сознания и заставил себя вернуться к единственному, что имело значение прямо сейчас. Собственное спасение.

Я вызвал Тима и, чтобы не мелочиться, запросил сразу всё: полный анализ обстановки и все возможные пути отхода.

«Мне нужно немедленно покинуть Москву. Убит сотрудник НКВД розыск высшей категории, документов нет. Дай полную картину: как перекрывают город, какими силами, и все реальные варианты выхода с вероятностями. Срочно».

«Запрос принят. Категория: комплексный оперативный анализ в реальном времени, высший приоритет, срочное исполнение. Стоимость — тридцать пять трудодней».

Я едва не присвистнул вслух, да вовремя вспомнил, где сижу. Тридцать пять! За одну справку — треть кошелька. Совесть-то у тебя есть, электронный ты грабитель?

«За что такие деньжищи?»

«Обоснование тарифа. Запрос требует моделирования быстро меняющейся оперативной обстановки по всему городу, с учётом развёртывания сил в текущий момент, а не выборки из готовых данных. Объём вычислений на порядок выше справочного. Срочность и высший приоритет добавляют коэффициент».

И тут до меня наконец дошло, как это всё устроено. Вот она, механика, которую я всё не мог поймать, гадая, почему одна справка стоит трудодень, а другая — десять. Простой вопрос вроде «что такое Торгсин» или «где живёт нужный врачих» стоил гроши, потому что игра просто лезла в свою базу и доставала готовое, лежащее на полке. А вот когда ты в цейтноте, когда тебе нужно не «что было», а «что происходит прямо сейчас, по всему городу, и что будет через час», когда задача большая, живая, срочная, — вот тогда система принималась считать по-настоящему, и трудодни утекали лавиной, тем быстрее, чем крупнее и горячее был вопрос. Хочешь, чтобы за тебя думали в реальном времени и по-крупному, — плати по-крупному. Чем масштабнее запрос, тем прожорливее система. Обдираловка, конечно, но, если разобраться, честная: за скорость и охват всегда дерут втридорога.

Торговаться было не с кем и некогда. «Плачу». Кошелёк разом похудел на треть, зато перед глазами развернулась картина, от которой стало и жутко, и ясно.

'Оперативная обстановка (Москва, текущий момент). Инициирован перехват по факту убийства сотрудника, высшая категория. Задействованы силы НКВД и рабоче-крестьянской милиции.

Перекрытие:

— Все крупные вокзалы, девять направлений, — усиленные наряды, сплошная проверка документов, ориентировка роздана. Проход без документов исключён.

— Основные шоссейные выезды — заставы, досмотр машин и подвод.

— Район Смоленской, место инцидента, — оцепление, прочёсывание дворов, стягиваются дополнительные наряды. Немедленно покиньте район!

Слабые места:

— Сортировочные и товарные станции — охрана слабая, ведомственная, проверки документов нет, поток безнадзорных лиц высок. Внимание органов смещено на пассажирские вокзалы.

— Окраины, промзоны, пустыри — контроль редкий.

Пути отхода, вероятность успешного выхода:

— Пассажирский вокзал по билету — 5%.

— Пассажирский поезд через проводника, посадка на дальней станции, — 15%.

— Попутный автотранспорт по шоссе — 20%.

— Товарный состав с сортировочной станции скрытно — около 60%. Рекомендуемый вариант'.

Ии отработал на пятерку. Каждый пункт был залинкован, можно было открыть карту, все посмотреть — список частей, численный состав, начальников…

Я читал, и по спине тянуло холодом. Девять направлений под замком, заставы на шоссе, а оцепление уже стягивается туда, к Смоленской, откуда я едва унёс ноги. Картина была страшная — но в ней же таилось и спасение. Вся эта махина смотрела в сторону вокзалов и шоссе, туда, где бегут нормальные люди с билетами и документами. А щель зияла там, где документов не спрашивают вовсе, — на грязных, тёмных, лязгающих задворках товарных станций, среди беспризорников и бродяг. В эту щель мне и надо было протиснуться.

Шестьдесят процентов против пяти. Арифметика решала за меня. Пусть будет товарняк — не я первый, не я последний.

«Маршрут до ближайшей сортировочной станции, скрытный, в обход застав и оцепления».

«Стоимость — три трудодня».

После тридцати пяти это прозвучало почти ласково. «Плачу». В углу зрения развернулся пунктир — он уводил меня от центра дворами и пустырями, вдоль заборов, огибая перекрёстки, где могли стоять патрули.

Я просидел в читальне ещё с полчаса, для верности, пока совсем не стемнело за окнами, — пусть первая, самая злая волна облавы прокатится и схлынет. Потом закрыл журнал, надел кепку, кивнул на прощание не поднявшей головы женщине за конторкой, вышел обратно в холод, в темноту, в город, который меня активно искал.

Дальше был долгий путь по осторожному пунктиру. Я шёл не напрямик, а так, как вёл маршрут, — останавливаясь в подворотнях, пропуская редкие машины, пережидая случайных прохожих, забирая всё дальше от центра, к окраинам, к промзонам.

Февральский вечер лёг рано и укрыл меня темнотой, как одеялом, и это было единственное, что сегодня работало на меня. Уже в глухих потёмках я выбрался к железнодорожному полю — к бесконечному разливу путей, стрелок, стоящих и медленно ползущих составов, к красным и зелёным огонькам семафоров, к тому особому миру, что живёт своей ночной жизнью на задворках большого города. Пахло угольной гарью, мазутом, где-то тяжело ухали, сцепляясь, вагоны, лязгали буфера, перекликались невидимые сцепщики, и лучи их фонарей чертили в темноте дрожащие полосы.

Проникнуть на станцию оказалось не так страшно, как я боялся. Она была слишком большой, слишком тёмной и слишком занятой своей работой, чтобы тут можно было организовать надежную охрану. Я перевалил через насыпь в неосвещённом месте, скользнул между стоящими составами и оказался внутри, в лабиринте из вагонов, колёс и сцепок, где темнота была союзницей, а лязг и шипение пара глушили любой звук моих шагов. Пару раз вдалеке проходили обходчики с фонарями, и я пережидал их, вжавшись между колёсными парами, чувствуя, как от металла тянет ледяным холодом, а потом пробирался дальше.

Труднее всего было найти нужный поезд. Можно было спросить Тима, но трудодней сегодня я и так растратил изрядно и вполне возможно, оставшиеся токены мне дальше ой как пригодятся.

Решил попробовать справиться собственными силами. А заодно прокачать интеллект — пусть система накинет единичку. Начал внимательно приглядываться к поездам. Составов стояло много, они формировались, переставлялись, часть пустовала, еще некоторые стояла под погрузкой, и определить, какой скоро тронется и куда пойдёт, оказалось целой наукой. Я крался вдоль вагонов, вчитываясь в меловые пометки на бортах, в трафаретные надписи и номера, пытаясь понять эту тайнопись, и уже почти отчаялся, когда наткнулся на сцепщиков, гонявших состав, и подслушал из их переклички обрывок, который меня выручил: длинный эшелон на дальнем пути они называли южным и говорили, что скоро дадут отправление. Мне, в общем-то, было всё равно куда, лишь бы вон из Москвы, но юг звучал не хуже прочего. Это направление означало тепло вместо московской стужи, а это уже было существенным плюсом.

Я пробрался к составу и стал искать себе место. Под некоторыми вагонами были специальные ящики для инструмента и тормозных башмаков. Проблема в том, что они были заперты. Пришлось обходить вагоны один за другим, пока я не нашел расшатанную крышку. Замочный язычок прилегал слабо, вставив рукоятку ТТ в большую щель, я смог раскачать дверцу и сломать запирающее устройство. Вся моя деятельность осталась незамеченной — вокруг гремели составы, раздавались гудки.

Я выгреб наружу из ящика часть промасленного тряпья и железок, чтобы освободить себе логово, и втиснулся внутрь, скорчившись, подтянув колени к подбородку. Было тесно, жёстко и уже холодно, но это была нора, а нора — это жизнь.

Саму крышку удалось прикрутить изнутри проволокой, что нашлась под тряпьем, так что снаружи меня не должны были заметить. Ну а если обнаружат, то, считай, я сам себя запер в ловушек. Выбраться быстро отсюда не получится.

Я лежал в темноте, вслушиваясь в станцию, и ждал. Ждал долго, до ломоты в затёкших ногах, пока где-то далеко впереди не ударил колокол, не отозвался протяжным гудком паровоз и по всему составу, от головы к хвосту, не прокатился железный лязг. Вагоны дёрнулись, сцепки натянулись, и мой ящик тоже ожил, качнулся и медленно, тяжело пополз. Колёса застучали на стыках — сначала редко, вразнобой, потом всё ровнее, всё увереннее, набирая ход, и станционные огни в щелях поплыли назад, в темноту, а вместе с ними уплывала и Москва: со своими крышами, погонями, подземельями, с рябым человеком в кабинете под лампой, с рыжей женщиной, спящей сейчас в тёплой квартире и ещё не знающей, что меня больше нет и не будет рядом.

Когда стук колёс сделался ровным и убаюкивающим, а город окончательно остался позади, я перевёл дух и по старой привычке вызвал свои статы — просто чтобы понять, с чем уезжаю в эту новую, неизвестную жизнь.

«Иван ('Алекс»). Уровень 4.

Интеллект — 5. Сила — 5. Скорость — 4.

Здоровье — 7 из 9. Риск — 5 из 5 (высшая категория розыска).

Кошелёк: 74 трудодня, 21 бона Торгсина.

Навыки: «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё». Открыта ветка «Кладоискатель».

Достижения: «Дерзость города берёт», «Первая кровь», «Врёт как дышит», «Режиссёр», «Суфлёр», «Каллиграф», «Торговец», «Охотник стал добычей».

Активные задания: «Голос из тени» (контакт установлен, ожидается отклик), «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон»'.

Негусто для беглеца, но уже и не с нуля начинаю новую жизнь. Уровень четвёртый, есть трудодни, боны и канал связи с самим Сталиным. А также целая пригоршня умений, купленных кровью, ложью и чужой смертью.

Поезд стучал колёсами на юг, ящик потряхивало, снизу тянуло стужей и угольным дымом, а я лежал, свернувшись, и думал о том, что впереди у меня целая страна и целая мировая война.

* * *

Проснулся я оттого, что поезд стоял. Не грохотал, не качался, не отбивал колёсами свою бесконечную дробь, а стоял — тихо, мёртво, и в этой внезапной тишине я и вынырнул из тяжёлого, вязкого забытья. Было темно и холодно. В первую секунду я не понял, где я, — а потом всё тело разом доложило о себе такой ломотой, что я едва не застонал. Затекло всё. Ноги, спина, шея, руки — я пролежал скорченным в железном ящике невесть сколько часов, поджав колени к подбородку, и теперь каждый сустав, каждая мышца ныли и не желали разгибаться.

Первым делом, ещё не вылезая, я по привычке скосил глаза на здоровье. Семь из девяти. Не убыло! Я ждал, что просадка будет — ночь в стылом железе, на морозе, скрючившись, — а нет, семёрка держалась, и плечо, к которому я мысленно прислушался, молчало. Не ныло, не дёргало. Я осторожно повёл им, потом сильнее — ничего. Почти зажило. То самое плечо, простреленное навылет, из-за которого я едва не отдал концы на чердаке, из-за которого приполз к Ольге на последнем издыхании, — зажило начисто, будто и не было ничего. Регенерация в этой игре работала на совесть, спасибо и на том. Второй существенный плюс — риск упал с 5 до 4-х. Система сигнализировала, что все у меня идет правильно, «по верному пути идете, товарищ!».

Я отвернул проволоку, откинул примёрзшую крышку ящика и выбрался наружу. Выпрямился — и застонал уже в голос, тихо, сквозь зубы: тело распрямлялось с трудом и громким хрустом. Я долго разминался в темноте под вагоном, приседал, тянулся, махал руками, гоня застывшую кровь по жилам, пока ломота не отпустила и не сменилась просто усталостью. Потом навалилось земное. Отошёл к насыпи, справил нужду за какими-то штабелями шпал. Пока заправлялся, услышал обрывок разговора.

Говорили с той стороны штабеля, совсем близко, вполголоса, быстро — двое. Я замер, прислушался. Говорили не по-обычному — на той особой быстрой скороговорке, воровской фене, но общий смысл вылавливал, а чего не понимал по словам, то доходило по тону.

— … фартовый вагон, зуб даю, — частил один, молодой, азартный. — Пассажирский, только-только подвалил. В купейном бобёр один кемарит, при рыжье. Сам видал — проходил мимо, заглянул. Котлы золотые, лепень справный, чемодан кожаный.

— Один, говоришь? — второй голос был постарше, с ленцой, с хрипотцой, и от этой ленцы делалось не по себе больше, чем от азарта первого. — Не заливаешь?

— Век воли не видать! Один в купе едет, барином. И бухой уже. Гаврила-проводник почти при мне ему бутылку водки из под полы продал.

— Пузырь, значит, — хрипатый помолчал, что-то прикидывая. — Ну если бухой да один… Чисто сработаем — и ноги. Пока состав стоит. Перо при тебе?

— Обижаешь.

— Смотри. Тихо чтоб. Пикнет — успокоишь, и всё. Не впервой.

«Перо». «Успокоишь». Я стоял за штабелем, не дыша, и по спине снова полз холодок, потому что «успокоишь» тут значило только одно, и «не впервой» — тоже. Это были не мелкие щипачи, что тянут кошельки на базаре. Это была настоящая шпана, готовая пустить нож в ход, если богатый пьяный пассажир, «барин» при золотых часах, вдруг проснётся не вовремя. Обчистят спящего, а проснётся — прирежут, и растворятся в ночи, пока состав стоит, и поминай как звали. Обычное дело на большой станции в глухой час.

Мне-то что за дело, казалось бы… Своих забот полон рот: голодный, в розыске, без документов, чужому «барину» я не сторож.

Но пока я так думал, отговаривая сам себя, в углу зрения мягко вспыхнуло:

Обнаружено событие. Инициировано задание: «Чужая беда».

Игровому персонажу угрожает гибель от рук грабителей. Вмешательство возможно.

Цель: не допустить убийства пассажира.

Награда: вариативна. Скрытые последствия: [▓▓▓▓].

Риск: высокий.

Принять / Отклонить.

Я смотрел на плашку и чувствовал, как во мне поднимается злое, азартное любопытство. Игра предлагала мне влезть. И не просто предлагала — она подсвечивала это как событие, а события в «Красном коде» на пустом месте не падали. Значит, за этим что-то стояло. Значит, этот спящий пьяный барин в третьем купе был мне зачем-то нужен — или я ему.

Награда вариативна. Скрытые последствия в тумане, как всегда. Риск высокий. А внизу плашки — «Принять / Отклонить», и надо было решать быстро, пока хрипатый со своим азартным подельником не двинулись к вагону.

Спасти незнакомого пассажира, рискуя собственной шкурой? Или отвернуться и уползти в свой ящик?