Внутри Торгсин впечатлял.

После серой, голодноватой Москвы за дверью — здесь был другой мир, сытый, почти сказочный. За стеклом витрин и прилавков лежало то, чего простой смертный не видел неделями: колбасы, окорока, головы жёлтого сыра, россыпи конфет в ярких обёртках, коробки печенья, консервы с иностранными наклейками, отрезы мануфактуры, обувь, часы, одежда…. Пахло кофе, шоколадом, дорогим парфюмом. Публика чинно расхаживала вдоль прилавков, а у дальней стены, за окошком с решёткой, шла главная торговля — приёмка. Туда, к окошку с надписью «Скупка ценностей», и тянулась очередь.

Я встал в хвост. Очередь двигалась медленно, без скандалов, люди прижимали к себе узелки, свёрточки, коробочки, отдавали последнее и старались не смотреть друг на друга — стыдно.

И тут я его заметил.

У колонны, чуть в стороне от очереди, стоял человек. Неприметный — серое пальто, кепка, лицо как лицо, мясистое, с большим носом. Стоял просто так, будто ждал кого. Но над ним, там, где у всех проступала плашка с уровнем, — не было цифры. Была муть. Изморозь. Скрытый уровень, нечитаемый, — тот самый, от которого у меня всё сжалось внутри, потому что такое я видел только раз: на обыске, у человека из Бюро.

И он смотрел на меня.

Не пялился — скользил взглядом, будто невзначай, по очереди, по лицам, — но возвращался ко мне. Раз. Другой. Разглядывал. Внимательно, цепко, запоминающе.

У меня похолодела спина. Кто это? Штатный стукач Торгсина, приставленный высматривать подозрительных? Опер под прикрытием? Или хуже — кто-то из тех, кто ищет меня? Я стоял, чувствуя, как по хребту ползёт пот, и лихорадочно решал: уходить? Прямо сейчас, пока не поздно, бросить всё, выскользнуть за дверь? Привлеку внимание.

Я заставил себя стоять. Смотреть в пол, дышать ровно. Рука на ТТ в кармане.

А человек постоял ещё минуту-другую — и вдруг отлепился от колонны, глянул на часы и не спеша пошёл к выходу. Ушёл. Растворился за дверью, не оглянувшись.

Я выдохнул. Уходить теперь? Но очередь уже подошла! Я шагнул к окошку, выложил на прилавок червонцы.

Сделка тянулась долго.

Приёмщик — пожилой, в нарукавниках, с лупой в глазу, как часовщик, — принял мои монеты и стал изучать их так, будто искал в них подвох. Каждого «николашку» — отдельно. Разглядывал чекан через лупу, потом взвешивал — на аптечных весах, с крохотными гирьками, ссыпал, добавлял, записывал в гроссбух. Потом сверялся с какой-то таблицей, шевеля губами. Одну монету, вторую. Я стоял, обливаясь потом, чувствуя спиной очередь, и мне казалось, это никогда не кончится.

Наконец он вывел итог, назвал сумму — по грабительскому казённому курсу, как и предупреждал Тим, — и выписал боны. Двадцать одну штуку.

Боны оказались не деньгами и не бумажками даже — заборной книжкой. Плотная сероватая обложка, внутри — листы с отрывными талонами, каждый с номиналом, с печатью, с водяным знаком, разграфлённые на рубли и копейки «золотом». Именная. Отоварить — только в Торгсине, только на еду и товар. Я спрятал книжку во внутренний карман, к телу.

Система звякнула:

Сделка совершена. Достижение: «Торговец». Уровень 1. (Освоены операции обмена ценностей. Небольшой бонус к будущим сделкам и оценке стоимости.)

Ну хоть ачивка — с паршивой овцы и шерсти клок. Я убрал книжку поглубже, повернулся идти — и глянул мельком в большое витринное окно, на улицу.

И всё во мне остановилось.

У тротуара, напротив входа, парковалась легковушка. Чёрная. Только что подъехала — мотор ещё курился парком на морозе. А толпа перед Торгсином, минуту назад густая, клубящаяся, — вдруг начала рассасываться. Растекаться. Люди — те, что чуют беду нутром, как звери — уходили, отодвигались, освобождали пространство перед входом.

Беда.

Сердце ухнуло вниз, заколотилось. Я сунул руку в карман, обхватил рукоять ТТ, большим пальцем взвёл курок. Другой рукой машинально проверил боны — на месте. Мозг работал холодно и быстро: назад хода нет, там тупик, приёмка, решётки. Только вперёд. Только через эту дверь. Может, пронесёт. Может, это не за мной…

Я толкнул дверь и вышел на улицу, в морозный день, держа руку в кармане полушубка на взведённом пистолете.

И дверца чёрной легковушки открылась.

Из неё, тяжело, неторопливо, уверенно, выбрался человек. Грузный. В сером пальто. С тем самым ровным, ничего не выражающим, «мертвым» лицом, от вида которого мне однажды было очень худо.

Сезин!

Он выпрямился, поднял глаза — и они встретились с моими. И я увидел, как в этом равнодушном лице что-то щёлкнуло, вспыхнуло. Он меня узнал. Сквозь бороду, сквозь очки.

— Синелобов! — рявкнул он, и рука его рванулась к карману, вытаскивая револьвер. — Стой!!

Я выстрелил первым.

На нервах, не думая, не вынимая руки, — прямо через полу полушубка, в упор. ТТ грохнул глухо, полушубок дёрнулся, вспыхнул тлеющей тканью. Пуля ударила Сезина в грудь — я увидел, как его качнуло, как удивление проступило на этом всегда спокойном лице, как рука, не дотянув до кобуры, повисла. Он сделал полшага назад, привалился к машине — и сполз по дверце вниз, оставляя на чёрном лаке тёмный след. Наповал.

В голове полыхнуло:

Ликвидирован преследователь: оперуполномоченный Сезин. Уровень 6. Устранён ключевой сотрудник НКВД по вашему делу. Достижение: «Охотник стал добычей». +35 трудодней. Внимание: убийство сотрудника НКВД при свидетелях. Риск критический, максимальный, розыск переходит в высшую категорию.

Некогда. Всё некогда. Из машины уже лезли другие — водитель, ещё один, с наганами, — заорали, толпа брызнула в стороны с визгом. Я рванул.

Побежал — не назад, не в толпу, а вбок, за угол, во дворы, в спасительный лабиринт замоскворецких и смоленских переулков, который я уже знал, как волк знает свой лес. За спиной грохнули выстрелы — раз, другой, пуля цвикнула о стену, брызнув штукатуркой. Крики: «Стой! Держи!» Топот.

Но я уже нырнул в подворотню. «Тихий шаг» тут не помог бы, нквдэшники все высокоуровневые — хрен спрячешься, надо было просто бежать, быстро, петляя, отрываясь. И я бежал во все лопатки — через проходной двор, через какой-то склад дров, перемахнул забор, плечо взвыло, приземлился, дальше, дальше. Свернул, свернул ещё, поднырнул под бельевые верёвки, пробежал насквозь чей-то подъезд — с парадного во двор, — и снова в переулки. Погоня отставала, путалась, теряла меня в этом лабиринте. Крики стихали за спиной, глохли, отдалялись.

Я бежал, пока хватало воздуха, пока не закололо в боку, — и остановился, задыхаясь, в глухом тупичке за какими-то сараями, привалился к стене. Прислушался.

Тихо. Только колокол крови в ушах. Только далёкий, затихающий свисток где-то за кварталами.

Оторвался.

Убил Сезина. Наяву, в упор, среди бела дня, при сотне свидетелей. Теперь всё. Теперь они будут рыть землю носом — у Ольги не спрячешься. Город станет капканом, который захлопывается.

Бежать из Москвы. Немедленно. Но сначала… Надо как-то замаскировать обугленный карман полушубка. Я снял шарф, что мне выдала Ольга, положил его внутрь, конец выпростал наружу, закрыв им дырку. Если пристально не разглядывать, ничего не видно.

* * *

Дальше я перешел на спокойный шаг, стал петлять по Москве, нарезая круги, пересекая собственный путь, ныряя в проходные дворы и выныривая через два квартала совсем не там, где вошёл. Проверялся на каждом повороте: замедлялся у витрин, разглядывая в отражении улицу за спиной, пропускал прохожих вперёд, сворачивал в переулок и тут же — в подворотню, выжидая, не мелькнёт ли то же лицо второй раз. Сердце понемногу переставало колотить в горло, дыхание выравнивалось, а голова, наоборот, работала всё яснее и холоднее. За мной вроде бы никого не было. Но «вроде бы» меня не устраивало, и я нарезал ещё круг, и ещё, уводя несуществующий хвост всё дальше от Смоленской, к Арбату, в тесную, кривую, обжитую путаницу переулков, где сам чёрт ногу сломит.

И там, среди этой путаницы, мне попалась на глаза вывеска. Библиотека-читальня.

Лучшего места, чтобы отсидеться, было не придумать. Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл — с морозной, опасной улицы в тёплую, пыльную, сонную тишину, пропахшую клеем и старым деревом. Немолодая женщина за конторкой скользнула по мне равнодушным взглядом и снова уткнулась в формуляры. Никто не спросил у меня ни имени, ни документов — читальня была из тех тихих гаваней, куда всякий волен зайти погреться и почитать, и запыхавшийся бородатый гражданин в очках, снявший кепку и направившийся к стеллажам, не заинтересовал тут ровным счётом никого.

Я взял со стойки первую попавшуюся подшивку — какой-то толстый журнал, насаженный на деревянный держатель— сел в дальний угол читального зала, спиной к стене, лицом к двери, и раскрыл его перед собой. Ширма. За зелёным абажуром настольной лампы, за растопыренными страницами я был просто ещё одним посетителем, одним из десятка склонившихся над столами обычных людей. Можно было отдышаться и все взвесить.

А подумать было о чём, и в первую очередь — как, чёрт возьми, выбираться из города, который сейчас превращался в захлопывающуюся коробку. Соваться на улицу наобум, наугад, было нельзя. Мне нужна была не догадка, а точная картина — где стены капкана, а где щель.

Первым делом посмотрел новую ачивку. «Охотник стал добычей» открыл мне пассивный навык «Звериное чутьё» (ур. 1): предчувствие прямой угрозы жизни — за несколько секунд до нападения из засады, выстрела в спину, ножа в толпе система даёт короткое предупреждение. Работает вне зависимости от уровня нападающих.

Это хорошо, это полезно. Может спасти мне жизнь!

Пока я разглядывал описание ачивки, пришла вторая библиотекарша, такая же пожилая, как и первая, они начали разбирать свежую пачку газет, только что принесённую с почты, и негромко переругивались, куда всё это девать.

— Да некуда уже, Клавдия Петровна, говорю вам — стойка забита.

— Ну разложи хоть центральные пока. «Вечёрку» и «Крокодил» потом оформим.

Я снял полушубок, повесил его спинку стула. Бросил кепку на стол, подошёл к библиотекаршам — обе первого уровня, тихие служащие, безобидные, каких тут и должно быть. И спросил, стараясь, чтобы вышло буднично:

— Простите, я услышал, что пришла сегодняшняя «Вечерняя Москва»

— Есть, только не разложили ещё, — отозвалась та, что сидела на входе. — Поступление не оформлено, на руки пока не выдаём.

— Мне бы одним глазком. На последнюю страницу только, объявления глянуть. Комнату ищу, — соврал я легко, уже привычно.

Она пожала плечами, вытянула из пачки верхний номер и протянула мне, не выпуская из рук:

— Только тут смотрите, не уносите.

Я развернул газету на последней полосе, пробежал глазами колонку частных объявлений — и всё во мне подобралось. Между «продаётся швейная машина» и «меняю комнату» стояло, набранное тем же будничным петитом, что и остальное:

«Пётру Чайкину. Сообщи способ, каким ты к нам попал. Без этого никакое сотрудничество невозможно».

Я перечитал дважды, чтобы убедиться, что не мерещится. Пётр. Пётр Чайкин. Тот самый, на чьё имя я велел писать. Прошло-то всего ничего — а он уже ответил. Не отмахнулся, не выкинул письмо чокнутого в корзину, не спустил на Лубянку. Ответил быстро, чётко, по оговорённому каналу — и ровно тем тоном, каким разговаривают не с психом, а с возможным партнёром, которого прощупывают.

«Сообщи способ, каким ты к нам попал». Он не про радио спрашивал и не про будущее. Он спрашивал про письмо — как оно, запечатанное, легло на стол в его приёмной, за спиной у секретаря, мимо всей охраны, мимо Поскрёбышева с его регистрационными журналами. Его это грызло, не давало покоя, и он ставил условие: сначала объясни, как ты оказался в здании Совмина, а уж потом поговорим. Логично. Дыра в собственной обороне пугала его больше, чем все мои пророчества.

Я вернул газету библиотекарше, кивнул, отошёл к своему столу в дальнем углу и сел, глядя перед собой невидящими глазами.

Ответить ему я все-равно сейчас не могу — доступа к радиостанции у меня все-равно не было. Да и до последней пятницы февраля, установленной даты связи, еще целых 8 дней. Что-нибудь да придумаю.