Знаете тот анекдот, в котором собака бежит по пустыне, лапками так швырк-швырк, глаза покрасневшие по сторонам зыркают, а вокруг ни угла, ни куста, ни столба? И она такая: «Сейчас обоссусь! Сейчас обоссусь!».

Вот у нас получилось как-то также. То есть драпали-то красиво! Нимфа на своём жуке впереди, тот бодро пылит по пустыне, она, значит, сидит на коленях, зад отклячила, майка моя на ней трепещет, показывает разное эротичное, что под ней, а я сзади, скрючившись, пытаюсь не оторвать усы уже своему жучаре, который, кажется, чувствует, что ему могут сделать бо-бо.

Так и упылили в неизвестном направлении. Дальше-то что, по ходу нашей сложной пьесы? Правильно, мы должны были сначала сблизиться в этом вашем похабном бытовом сексе, а затем расстаться навсегда, может быть, помахав друг другу ладошками. Логично? Конечно. Ну нафига мне нимфу тащить, если теперь каждый урюк в этой пустыне хочет меня взять за жабры и отдать какому-то кексу за много денег?

Мне было очень грустно расставаться с такой замечательной размороженной тёткой, но я старательно скрывал свои эмоции. Однако нимфе внезапно захотелось большего. Ну или, по крайней мере, не трахаться на раскалённом песке в тени гигантского жука посреди нигде. Тут, мол, ветер сильный, попу печёт, головка нагревается, романтики никакой, насекомые эти противные смотрят и всё такое. Я совсем не возражал этой критике, хотя приходилось ещё и выслушивать нытьё моей прекрасной спутницы, потому что, как ни крути, двигались мы в сторону, противоположную той, куда ей хотелось.

— У тебя в рюкзаке почти ничего не было! — страдала эта женщина на пылящем вперёд жуке. — Как так можно жить⁈

— У меня было, но ты съела и выпила! — справедливо замечал я, являясь настоящей машиной для выживания в любой среде, включая болото или женское общежитие. — Одни патроны остались. Кто виноват⁈

— А какой долбак отправляется в пустыню на своих двоих и с одним рационом⁈ — сипела в ответ Тамара.

— Чем больше ты с собой носишь, тем привлекательнее тебя грабить! — важно поднимал палец я, вызывая у нимфы обиду, злость, досаду и желание показывать мне обидные жесты.

Через несколько часов очень даже быстрого перемещения нам пришлось вставать на отдых. Скарабеи обнаружили своё «кормное место», представляющее из себя область зыбучего песка, так что, издав несколько предупреждающих скрежещущих звуков, нырнули, гады такие, прямо в эту зону. Что-то у них там внизу было на пожрать и попить, а вот у нас не было. Пришлось стоять, держать спутницу в тени самого себя да жариться на солнце. Ну как жариться? Тепло, конечно, жарко, но жить можно. Типа как на пляже в Одессе, да.

— Ты издеваешься…? — всхлипнула Тамарис, пихая меня локтем под ребра. — Да тут даже для меня жуть!

— А как ты раньше путешествовала по этим землям?

— Меня в паланкине на жуке возили!! И в шатре кондиционер ставили! Я теперь боюсь одна отсюда ехать, зажарюсь же по дороге!

— Тогда давай дальше вместе, пока мы твою роскошную попу не сможем отправить назад в более приятных условиях. Чего ещё делать-то?

— Значит, едем вон туда. Судя по некоторым признакам, мы можем выйти к оазису…

Когда жуки вынырнули назад, мы и поехали дальше, то вместо оазиса нашли источник воды, закрытый от палящего солнца в некоторое подобие купола из песчаника. Увы, слишком слабый, чтобы помыться, но вполне подходивший, чтобы наполнить флягу, да и самим напузыриться водой по самые гланды. Здесь уже в слегка остывшей нимфе проснулись её инстинкты, от чего дева, только что лежавшая тряпочкой в тени, перевернулась по-жабьи со спины на живот, оттопырила задницу и полезла ко мне на четырех костях с пошлыми намерениями, но…

…Ещё одна группка кочевников, заинтересовавшаяся всего двумя жуками у источника, решила узнать, а не Криндж ли тут со своей бабой в теньке сексом трахаются?

Вот хорошо, что ко мне всё ещё ползли, а то чуть позже могло бы очень обидно получиться.

В итоге всё равно получилось обидно, но уже для самих понаехавших детей пустыни, которых оказалось ещё сподручнее атаковать, пока они сидят на своих насестах, вопя, крича и целясь своими металлическими конечностями в злого здоровяка, который мало того, что шмыгает у жучиных ног самым неудобным образом, так ещё и стреляет из такой «дуры», что выжить просто нереально!

Вскоре крики неудачливых проверяльщиков сменились криками самой Тамарис, принявшей на этот раз активное участие в допросе пленного. Выяснив, что она теперь не просто красивая молодая женщина, а имеет связь с самим мной, который на самом деле не брехал ей во все уши, а действительно является очень разыскиваемым типом, нимфа очень здорово и громко приуныла, понимая, что теперь ей из этой пустынной местности в одно красивое личико не выйти, потому что поймают и допросят, а потом ещё назад с собой привезут, потому что я людям очень нужен живым и здоровым, а она — нет. Её и убить могут, используя в качестве заложницы, а «этот мужлан» вряд ли поднимет руки вверх, если даме приставят нож к горлу.

Громко кляня свою судьбу, Тамарис принялась ловко, даже можно сказать привычно, грабить покойных и пленных орлов пустыни на всё, что с них могло пригодиться, а затем, чтобы удобнее было, кровожадно попросила добить тех, кто сейчас вроде с нами разговаривает, а на самом деле стучит всем окрестным козлам по внутренней связи о том, что тут водятся кринджи. Запрос был не лишён смысла, поэтому принят в исполнение. Чужих скарабеев мы просто оставили, а на своих, сытых и заправленных, поехали дальше, сменив направление на виднеющиеся вдали горы.

— Ты особо губу не раскатывай! — ворчала моя невольная попутчица, яростно копаясь на ходу в барахле, отнятом у туземцев. — Мы вофффл-мф-мра-мфл!

— Ты что, опять жрёшь⁈ — удивился я, оборачиваясь на жадные жующие звуки. — Вчера же ела!

Ну вот, в меня кинули какой-то железякой. Зато хоть оделась теперь в какой-то бурнус, из-под которого видна лишь жующая моська и полные негодования глаза.

Горы оказались миражом, но нам, в принципе, нечего было больше делать, кроме как переть дальше со страшной силой, обоснованно подозревая в заду погоню. Так-то, если подумать, у всех этих скарабеев хорошая скорость, но уж больно одинаковая, так что варианты с тем, что нас догонят, не рассматривались. Нас могли только нагнать, если затормозим.

Этот момент оказался нимфой обдуман заранее, поэтому через несколько часов она предложила нам свернуть на зону каких-то тёмных песков, куда даже ездовые скарабеи отправились с неохотой. По воспоминаниям восьмидесятилетней давности, в пустыне существовали отравленные зоны, исходящие повышенной радиацией. Кочевники в них не совались совершенно, имея в организме целую кучу имплантов, напрямую срощенных с нервами. От внешнего излучения «неправильного» спектра у жителей пустыни начинался полный разлад в организме, проще говоря — то понос, то золотуха, чем дальше, тем страшнее. Однако эти зоны можно было обогнуть, вновь найдя следы погони, если бы…

— Туда! — гаркнул я, заворачивая скарабея.

— Куда⁈ — каркнула в ответ Тамара. — Там буря!

— Следы заметёт! — оптимистично поведал я ей, представляя, что хороший ветер делает с песком.

Увы, но идею не одобрили трое из четверых, а против жука весом в пару тонн ты не попрёшь, когда он начинает целенаправленно сматываться от бури… но всё равно мы прошли достаточно близко к погодному явлению, чтобы нимфа потом плевалась песком, а следы оказались здорово потёрты.

Ещё через пару часов нам здорово повезло: мы наткнулись на здоровенного песчаного питона, задушившего того самого подпесочного верблюда, которого раньше боялась Тамарис. Правильно боялась, надо сказать, потому что тварь напоминала плод любви верблюда, червяка и богомола, очень гнусный на вид и покрытый редкими чёрными шипами. Ухватив за кончик хвоста питона, имевшего в длину метров девять, я принялся таскать его по песку, дёргать и издеваться, пока животина в один момент не задумалась, подставив башку под последнюю пулю из моего оружия. Затем, конечно, обезглавленное тело выписало мне знатного леща своей судорогой, но в итоге мы получили целую кучу вкусного и легкоусвояемого мяса, которое можно было жарить прямо на панцире жука.

Нимфа, правда, жарилась тоже, поэтому, когда мы увидели полуутопленные в чёрном песке развалины ржавого здания, она ломанулась к ним первой. Жуки скрипели, кряхтели, пукали, всячески выражая своё несогласие находиться в этом отвратительном месте, но уставшая женщина была безжалостнее любой стихии.

— Это не просто дрянное место, это ужасное место… — бормотала она, обходя развалины, удивительно неплохо сохранившиеся. — Был бы у меня сейчас заполнен приёмник, я бы и близко к нему не подошла, излучение ого-го! Но пару десятков часов выдержать могу, а тут внутри должна быть тень… круглые сутки — тень! Там мы сможем зарыться в песок и поспать! Ищи вход, Криндж! Он должен быть!

— Это ты про хранилище в пузе говоришь? — поинтересовался я, присоединяясь к поискам. — А что тогда с моими бубенцами будет…?

— Ерунда! — пренебрежительно отмахнулась занятая профессиональная собирательница генного материала. — Мы тебя подоим, а потом новое накопится!

Вот как так? А где же чувства? А поговорить? А поцеловать? Как хотите, но я считаю, что этот мир спасать поздно. Просто. Может быть, даже всю галактику, которая вся такая осознанная, проработанная, но смотрит за натуральными мучениями вечно воюющих существ на планете Земля. Заселю всё гибридами себя и цвергов, а там уже они сами разберутся. Чай не дураками будут.

…или будут. Но хуже уже всё равно не сделают, хуже — некуда!

Попасть в закрытую тенью зону оказалось неожиданно трудно, потому что когда мы начали осматривать руину, она оказалась не такой уж ветхой, напоминая скорее металлическую луковицу или какой-то перекореженный лабиринт. Мне приходилось с силой раздвигать листы, чтобы мы с Тамарой могли протиснуться дальше, вся конструкция скрежетала и рычала, гудя и гремя. В какой-то момент я сдался, принявшись выползать наружу, несмотря на жалобы и просьбы нимфы, утверждавшей, что там точно в центре есть место, чтобы нам отдохнуть.

Выйдя на свежий горячий воздух, я глубоко вздохнул эту пересушенную субстанцию, а затем принялся заливисто и громко ругаться. Присоединившаяся ко мне Тамарис тоже завыла, почему-то тыкая меня в бок кулачком и пиная ногою. Ну, может потому, что было больше некого.

Жуки смылись. Совсем. В смысле со всем награбленным девушкой барахлом и едой, благо что фляги с водой мы с себя не снимали.

— Назад! — заорала в неистовстве через минуту колотьбы женщина, раздевшаяся до моей майки на голое тело. — Лезь внутрь, гад! Я устала, я прожарилась, я хочу спать!! Срочно! Потом оплачу всю эту херню, а сейчас — назад!!!

Гм. Так-то я не подкаблучник, просто обычно то, что просит женщина, мной воспринимается как пустяк… а тут была чуток иная ситуация. Ну вот упала тебе голая женщина на руки, не пригодилась, но не выкидывать же на мороз. Мы в ответе за тех, кого ну… того этого. К тому же она забавная, кричит вон, ругается, обвиняет в том, что не привязал жуков. Знает куда лучше меня, что этих скотин не привязывают, они просто стоят на месте, пока жрать не захотят чересчур, но продолжает обвинять. Женщины часто так делают, пытаясь выиграть морально высшую позицию, но мы-то знаем, как им тяжело даются такие моменты фальшивого доминирования. Внутри, в орущей голове, бегает ведь кругами маленькая девочка и причитает: «Хоть бы не врезал, хоть бы не врезал!».

Тяжело им, бедным. И с нами, и с собой.

— Идём, родная, — положил я ладонь на трясущееся плечико нимфы. — Я сделаю нам поспать.

И снова святая ночь… Жара от нагретого металла, запах пыли и жары, пыхтящее от натуги тело и всхлипывающая за спиной прекрасная женщина, которую судьба уже пнула буквально везде. Я даже почувствовал пару уколов совести, пока протискивался сам всё глубже и глубже в этот металлический лабиринт. Это было очень непросто. Даже с моей совершенно ненормальной силой двигать внутренние, куда менее ржавые пласты металла было очень тяжело. Последний я едва осилил, сорвав себе пару ногтей, а скрип и скрежет при этом стояли такими, как будто шевелилась вся эта громоздкая нелепая развалина.

— Зато нас тут никто не… ооо! — нимфа прямо шлёпнулась пузом посреди пятна совершенно белого песка в круглом и действительно пустом центре этой металлической «капусты». — Тут нет излучения!! Тут… хорошоооо!

— Хм, — запихав свой опустевший пистолет так, чтобы он мешал последней пластине схлопнуться, я рухнул на четвереньки и подполз к валяющейся и стонущей от удовольствия Тамарис, чтобы свалиться рядом с ней. — Действительно…

А ещё тут было куда прохладнее, чем снаружи!

Получилось как-то так, что, подгребя к себе совершенно не возражающую женщину, я заснул до того, как смог проникнуться негой полностью. Видимо, уровень комфорта в этом белом пятне оказался чересчур даже для моего организма, так что мы с Тамарой крепко задрыхли парой, даже не отхлебнув водицы во фляжках. Вырубились как младенчики.

А проснулись во тьме, в холоде, прижавшиеся друг к другу… и от лазера. Не боевого, который делает в людях жареные дырки, а такого, красненького, безобидного, который в ночи, мечась туда-сюда, подсвечивал клацающее зубами тело нимфы, пытающейся зарыться в песок под меня (но не просыпающееся), ну и моё, собственно, величество.

— Аа? — сонно протянул я, закрываясь рукой от лучика.

«Бэ!» — молча произнесла вселенная, потому что песок подо мной дрогнул, начав затем шевелиться самым тревожным образом. Но вот почему-то я это «бэ!» услышал.

— Слышь! — я попытался нащупать почти подрывшуюся под меня нимфу. — Эй!

— Отстань, я спать хочу! — простонало откуда-то из-под меня, так как будто бы говорил сам шевелящийся песок. — Всё потом…

— Да проснись ты! — резко встав, я обнаружил, что Тамарис уже всосало так, что снаружи была только её сонная голова. — Эй!

Из песка нимфа выцарапывалась плохо. Гладкая кожа гибрида, ровная и мягкая, никак не хотела хвататься в районе плеча, а когда я схватил за ухо, оказалось, что остальное тело уже прочно застряло. Зато, чувствуя натяжение в ухе, моя спутница догадалась разинуть глаза и рот.

— Какого лешего⁈ — заорала она тут же. — Отпусти!!

— Да тебя засасыва… ЕЕЕЕЕЕТ!!!

На самом деле госпожу Тамарис не засасывало, точнее засасывало, но не потому, что песок под нами внезапно превратился в зыбучий, а потому что нечто под песком превратилось в бездну, причём не спеша, так, что сначала туда посыпался песок, а вот когда я начал объяснять — уже посыпались мы!!

— ЫЫЫ!!! — невнятно, но очень громко орала падающая передо мной нимфа, чьё прекрасное лицо внезапно мне представилось мордочкой мыши, пытающейся выкакать грецкий орех.

— Твою мать! — по-простому, без изысков, даже как-то коротко и неинтересно выдохнул я, протягивая руки и хватая девушку за вообще неудобные уши, чтобы дёрнуть в полёте выше так, чтобы можно было схватить одной рукой за талию, а второй зацепиться… ну хоть за что-нибудь!

Схватился! Нас дёрнуло так, что орех из мышки должен был точно выскочить, потому что даже она, уже вцепившаяся крабом в мою одежду, чуть не слетела вниз от рывка. Хорошо, что не слетела, но от рывка слетел я, так что мы полетели дальше, только теперь я ещё был с онемевшими пальцами, но знающий, что делать.

Падали мы по какому-то глубокому гладкому туннелю неширокого диаметра, так что у меня получилось ещё пару раз цепляться, дёргая нас бесчеловечным образом и мешая нимфе пронзительно орать от экзистенциального ужаса. На третий раз мои пальцы таки вцепились в совсем небольшую щель достаточно хорошо, чтобы мы повисли навроде колбасок в темном страшном туннеле, ведущем вниз. Помятая нимфа коротко орнула напоследок, и затем мы с ней сделали то, что делают приличные молодые люди, внезапно упавшие в глубокую чёрную дырку.

Мы посмотрели вверх. Глазами.

«Здрасти!» — сказал нам догнавший наши тяжёлые тела песок. Прямо в глаза.

Вот теперь стало совсем всё хорошо и правильно. В смысле наоборот, но не суть. Два висящих барана в тёмной шахте, не особо хорошо выспавшиеся, с начинающейся депрессией и клаустрофобией, с мордами, полными песка и абсолютным непониманием ситуации. К счастью, у меня в руке была штука с руками, пусть нервная, трясущаяся и ругающаяся, но способная воспользоваться конечностями, чтобы вытрясти из наших глазниц песок. Мы обильно оплакали этот процесс, у Тамарис, вцепившейся в меня всем, чем было, ещё и ноги свело, но всё-таки справились, выдюжили, проорались и стали держать совет, как нам быть дальше.

— Лезь вверх! — категорично потребовала спутница, пересевшая мне на спину и обнимающая руками и ногами.

— Не выйдет, — рационально ответил ей пошуршавший освободившейся рукой по стене я. — Тут бесшовный материал. Туннель состоит из типа толстых таких колец, плотно приваренных одно к другому. Вот мы за стык и держимся.

— Так подпрыгни и вцепись в тот, что повыше! — выдала сомнительное рацпредложение Тамарис.

— Попробовать-то можно… — задумчиво покивал я. — Если удержишься… Мне же обе руки понадобятся.

— Я постараюсь…! — после недолгого раздумья пообещала нимфа. — Но если что, лови меня!

Наглая, конечно, но по сути-то права? Что нам ещё остаётся? Либо вверх, либо вниз. Нужно рассмотреть все варианты.

Увы, она не удержалась.

— ЫЫЫ! — у мышки была двойня, причём второй орешек был крупнее за счёт того, что не удержавшаяся нимфа принялась падать вниз уже тогда, когда я ещё летел вверх. Слава яйцам, карме и тёмным богам ужаса, что туннель был глубок, так что я таки сумел нагнать летунью, схватить, а потом… ну да, был снова рывок, снова соскальзывание, снова жуткая боль в пальцах, перехват орущей нимфы в больную руку и использование пока-ещё-здоровой…

Шутка, повторённая дважды, перестаёт быть смешной, но в нашем случае было не до шуток. Я цеплялся за проклятые швы, будь всегда здоров тот, благодаря кому они были все, как один, цеплябельные, а не засратые какой-нибудь слизью или мхом, падал вниз, менял руку с нимфой, страдал из-за поломанных ногтей, выслушал очень много обещаний, что Тамарис со мной сделает, если выживем… Вот тут, кстати, разброс был большой, даже шикарный. От мучительного смертоубийства до некоторых сексуальных извращений, до которых даже моя любимая семёрка цвергов не додумалась. Ну да ладно, это хоть развлекало до момента, когда мы, спустя где-то час после того, как нам насыпало полные глаза песка, опустились на дно туннеля.

Точнее, я это дно почувствовал раньше, едва не упав задом на здоровенную ракету, ждавшую своего часа в этой шахте, а затем уже, упираясь ногами в стену, спиной в ракету и держа руками нервную подругу, спустился до самого низа, предчувствуя самое плохое. Ну а как иначе? Если мы в ракетной шахте, то откуда тут еда, вода, дружелюбные аборигены и возможность куда-либо вылезти? Тут грёбаная ракета в шахте, причём метров двадцать высотой! Причём боевая ракета-то, а не космическая!

Это мы сумели выяснить очень быстро, потому что внезапно на стенах позагорались маленькие лампочки, дав достаточно света, чтобы мы всё увидели.

— Это жопа. Полная жопа, — кратко диагностировала ситуацию нимфа, которая, конечно, была этой вашей женщиной со всеми их сиськами, задницами и прочей эмоциональной атрибутикой, зато старой, опытной и бывалой.

— Не вибрируй, — тряся пострадавшими пальцами, урезонил её я, ходя по узкому пространству вокруг ракеты. — Нас наверху лазером осветило, тут лампочки зажглись… это, знаешь ли, намекает, что это не просто бетонная могила. Ищем люк, вход, что-то такое.

— Ты серьёзно⁈

— Ну давай я сам искать буду, а ты мне пока чебуреки пожарь!

Почему-то последнее предложение задело какие-то глубокие струны в душе моей чувствительной спутницы, потому что она без лишних слов и жестов присоединилась к поискам… которые ни к чему не привели после того, как мы обследовали всё это дурацкое бетонное днище, свободное от стоящей ракеты. Зато, когда подняли головы в отчаянии и тоске, заметили натуральный люк, над которым мигала такая же лампочка, как и остальные, освещавшие нашу тюрьму. Только остальные либо горели, либо не горели, а эта мигала.

— Твою мать! — хором мы выдохнули с Тамарой, одновременно переглянувшись.