Погружение было неглубоким, но звуки и особенно царившая внизу темнота здорово потрепали нервы Хоссу. Он устроился на этот объект компании Norwesco — гидроэлектростанцию в штате Вашингтон — сразу после ухода с Дир-Айленда, надеясь заглушить преследующие его воспоминания о туннеле. Однако очень скоро он понял, что совершил большую ошибку. Пережитая травма оказалась слишком сильной, чтобы можно было просто отряхнуться и снова полезть в воду. Позже тем же вечером он с ужасом обнаружил, что разучился вязать элементарные узлы — те самые рутинные вещи, которым его учили еще восемь-дисятником в первую же неделю водолазной школы. Он говорил себе: Со мной что-то не так.

Уверенный в себе, бойкий и самоуверенный Хосс был деморализован мыслью о том, что ему, возможно, придется сменить профессию. Дайвинг был тем, в чем он преуспевал. Неужели он должен просто смириться с тем, что в двадцать пять лет вынужден отказаться от дела всей своей жизни? Вернувшись домой в Айдахо, он обнаружил, что стал раздражительным и впал в депрессию. Ему снова и снова снился один и тот же жуткий кошмар: он заперт в лабиринте и судорожно открывает каждую дверь в поисках выхода. Но вместо спасения за каждой дверью его ждал потоп — вода грошила накрыть его с головой.

Поняв, что ему нужна помощь, он записался к психотерапевту, которого рекомендовала его страховая компания. Тот парень выглядел даже моложе Хосса. — Мне нужен психотерапевта, — сказал Хосс.

— Зачем?

И Хосс рассказал ему свою историю.

— Ого, — протянул молодой специалист, — это определенно не по моей части.

Затем был более опытный терапевт, который прямо сказал Хоссу: «У вас посттравматическое стрессовое расстройство».

— Думаю, вы ошибаетесь, — возразил Хосс. Он, конечно, слышал о ПТСР, но связывал этот диагноз исключительно с ветеранами, вернувшимися с полей сражений. Он всегда глубоко уважал комбатантов. И хотя авария в туннеле была кошмарной, он почему-то не считал, что это ставит его с ними в один ряд. Ему потребовалось немало времени, чтобы принять тот факт, что, хотя исторически расстройство и связано с войной, для его возникновения вовсе не обязательно участвовать в боевых действиях.

Исследователем, заложившим основы изучения ПТСР в 1970-х годах, был бывший морпех по имени Чарльз Фигли. Добровольцем отправившись на войну во Вьетнам, он вернулся оттуда разочарованным и озлобленным. На акциях протеста, организованных «Вьетнамскими ветеранами против войны», он познакомился со множеством бойцов, боровшихся с кошмарами, яростью, ужасом и зависимостью. Масштабы разрушений были очевидны, а сходство симптомов — поразительным, однако Администрация ветеранов не желала и не была готова понять происходящее. Фигли вернулся к учебе, чтобы заняться психологией и развитием человека. Будучи доцентом Университета Пердью, он опрашивал ветеранов боевых действий и создал Консорциум по изучению проблем ветеранов, чтобы объединить усилия других исследователей, занимавшихся схожей тематикой. В своей книге 1978 года «Расстройства, вызванные стрессом у ветеранов Вьетнама» он описал признаки «стресса, связанного с катастрофами», при котором ветераны чувствовали свою беспомощность и не могли перестать заново переживать травмирующее событие329.

Как только книга разошлась в массы, молодой психолог Терри Кин, работавший в системе по делам ветеранов в Джексоне, штат Миссисипи, прилетел в Индиану, чтобы встретиться с Фигли. Кин начинал как специалист по изучению наркотической зависимости, но сменил профиль, заметив, что все его пациенты из числа ветеранов Вьетнама демонстрируют одни и те же симптомы. Когда он спрашивал их, зачем они напиваются или употребляют наркотики, те неизменно отвечали: «Потому что я не могу уснуть».

— Почему нет?

— Я боюсь кошмаров.

— О чем они?

— О том, что я видел на войне.

Фигли открыл все свои досье330 перед молодым психологом из Миссисипи, и тот был поражен тем, как точно они совпадали с карточками его собственных пациентов. Кин в свою очередь рассказал Фигли о новаторском подходе, который он и его коллеги использовали для лечения психологических травм ветеранов. Этот метод, бывший ранней формой того, что позже назовут экспозиционной терапией, был направлен на то, чтобы помочь пациентам снизить чувствительность к наиболее парализующим воспоминаниям: их заставляли снова и снова, во всех подробностях, пересказывать случившееся. Эти болезненные беседы в сочетании с техниками релаксации должны были помочь пациентам вернуть контроль над тем, что их преследовало.

Два года спустя Американская психиатрическая ассоциация дала этому расстройству новую громоздкую аббревиатуру из четырех букв и включила ПТСР в третье издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» — библии в сфере психического здоровья.

Тем временем Кин продолжал свою интенсивную терапию. Во время одного мучительного сеанса ветеран Вьетнама бросился к мусорной корзине Кина, чтобы его вырвало. Кин узнал, что его пациент заново переживает ужас: его приятеля разорвало гранатой из РПГ всего в нескольких футах от него. От взрыва плоть друга разлетелась так, что попала пациенту в рот. Рвота стала для него способом справиться с этим отвратительным воспоминанием — и смыть со вкусовых рецепторов въевшийся привкус горелой плоти.

В конце 1980-х годов Кин возглавил отдел поведенческих наук Национального центра по изучению ПТСР в Бостоне. Сотрудничая с психологами, работавшими с жертвами изнасилований или производственных аварий, он снова был поражен тем, насколько их симптомы похожи на те, что наблюдались у ветеранов боевых действий. Все эти пациенты переживали травму заново в виде флешбэков и кошмаров. У них наблюдалось крайнее возбуждение: триггером мог послужить обычный выпуск вечерних новостей или место, похожее на ту локацию, где произошла трагедия. Но чаще всего они были эмоционально оцепеневшими, отключаясь от роли заботливых родителей или супругов.

Многие жертвы прибегали к алкоголю и наркотикам, чтобы облегчить симптомы. Даже у тех, кто и раньше злоупотреблял ими, характер зависимости после травмы кардинально менялся. Если раньше они тусовались ради кайфа, то теперь использовали алкоголь и наркотики как безрадостное средство самолечения.

Одна из загадок ПТСР заключается в том, что люди, перенесшие одинаковую травму, часто реагируют на нее совершенно по-разному. Кин опросил множество успешных бизнесменов и общественных деятелей, прошедших Вьетнам. Он задавался вопросом: почему они проявили такую стойкость, в то время как члены их собственных вздонов превратились в тех самых пугающих парней с лавочек в парках, которые прикладываются к бутылкам и ругают прохожих?

Кин выяснил, что дело вовсе не в интеллекте или способностях (хотя темперамент и предрасположенность, судя по всему, играют важную роль). Большинство ветеранов, с которыми он работал, были толковыми парнями, без труда находившими работу. Сложно было удержаться на ней. Терзаемые чувством брошенности и уязвимости, идущим от первоначальной травмы, страдающие ПТСР люди часто срываются в злоупотребление психоактивными веществами и агрессию. И если выпивка и большинство наркотиков притупляют чувство беспомощности, то гнев вытесняет его, позволяя вновь обрести контроль. Но оба эти пути порождают новые серьезные проблемы. Трудно удерживать работу и сохранять брак, если ты постоянно пьешь или злишься.

Со временем Кин стал одним из ведущих авторитетов в США по вопросам ПТСР. Он разработал наиболее широко используемые методы оценки этого расстройства, от которого, как считается сегодня, в тот или иной момент жизни страдают 24 миллиона американцев331, то есть около 8 процентов населения. И оно поражает не только фронтовиков, но и самых разных гражданских лиц: от полицейских и парамедиков до жертв изнасилований и детских психологических травм. Хотя за прошедшие годы появилось множество методов лечения, все они имеют свои недостатки. Кин признает, что волшебной таблетки не существует, но продолжает настаивать на когнитивно-поведенческой терапии (включающей экспозиционную), поскольку она имеет больше всего доказательств эффективности и поддерживается Институтом медицины. Фигли же пришел к выводу, что чрезмерный упор специалистов в области психического здоровья на доказательную медицину слишком ограничен, так как немало людей ненавидят экспозиционную терапию, а некоторым она, судя по всему, даже наносит повторную психологическую травму. Тем не менее оба эксперта сходятся в одном: тем, кто страдает ПТСР, необходимо найти способ лицом к лицу встретиться со своей травмой, если они хотят надеяться на возвращение к нормальной жизни.

Хотя ПТСР родилось из Вьетнамской войны, оно описывает психологические раны, которые уходят корнями вглубь всей военной истории человечества. Один из коллег Кина по бостонскому госпиталю для ветеранов получил премию «гениев» от Фонда Макартура за работу по выявлению параллелей с ПТСР в древнегреческих эпических поэмах «Илиада» и «Одиссея» и применению этих знаний в современной терапии. Тот психиатр332 обнаружил у своих пациентов из числа ветеранов те же вспышки ярости, тягу к опасности и бесцельность существования, которые Гомер приписывал Ахиллу и Одиссею. Путь домой после пережитой травмы может оказаться не менее опасным, чем любое поле боя.

Поняв, что у него ПТСР, Хосс потребовал прописать ему таблетки, чтобы все это исчезло. Вскоре он узнал, что лекарства могут лечить сопутствующие расстройства вроде депрессии и тревожности, но от самого ПТСР медикаментов не существует. Терапия будет не просто важна — она станет жизненно необходимой. Экспозиционная терапия показалась Хоссу особенно жестокой. Ему было достаточно тяжело снова и снова рассказывать терапевту жуткую историю о туннеле. Но вдобавок к этому, стоило какому-то осколку воспоминаний о туннеле промелькнуть в голове — где бы он ни находился, — Хосс был вынужден заставлять себя думать об аварии во всех подробностях, от начала и до конца. Цель состояла в том, чтобы вызывать тревогу достаточно часто, пока терзающие его кошмары не потеряют зубы. Как и других жертв ПТСР, его учили прорабатывать пять вопросов: Что произошло? Почему это произошло? Почему я вел себя именно так в тот момент? Почему я веду себя так сейчас? (Иными словами: С ума ли я сошел?) И смогу ли я выжить, если это повторится снова? Поскольку для выздоровления критически важно сохранять надежду, терапевт помог Хоссу встретиться лицом к лицу с самым страшным воспоминанием его травмы. Для него этот момент наступил тогда, когда они погрузили тела Билли и Тима на прицеп и попытались завести «Хамви», но двигатель не заводился. Именно тогда Хосс ощутил, как тяжесть неизвестности столкнулась со страхом: пустой взгляд и безжизненное тело его близкого друга предвещали его собственную вероятную участь.

Определив эту наивысшую точку боли, терапевт перешел к другим формам когнитивно-поведенческой терапии. Он велел Хоссу надеть водолазное снаряжение и опуститься на дно бассейна, прибавляя по несколько минут к своему «времени под водой» с каждым новым занятием.

Хосс усвоил: когда люди переживают трагедию на знакомой территории, эта территория может стать для них токсичной. Нередко пилоты, выжившие в авиакатастрофе, или пожарные, уцелевшие при обрушении крыши высотного здания, начинают испытывать панический страх перед какими-то аспектами своей работы — например, у них развивается парализующая боязнь высоты или замкнутых пространств. Эта фобия обычно является лишь проявлением общего страха перед тем, что их работа, которую они годами выполняли героически, стала смертельно опасной. Время, проведенное Хоссом в снаряжении на дне бассейна, помогло ему понять: опасным был не сам дайвинг, не воздушный баллон и не нахождение под водой или ниже уровня земли. Он осознал, что смертельную опасность представляла конкретная задача, которую его попросили выполнить в туннеле Дир-Айленда, и чудовищно несовершенная система, предоставленная ему для этой работы.

Как бы ни был угнетен Хосс, он решил пройти терапию до конца. Они с женой Хезер планировали построить красивый дом на участке в Кер-д’Алене, купленном еще до работы в туннеле, однако Хосс не получал от этого никакого удовлетворения. Пока она продолжала работать полный день, Хосс большую часть дня проводил в постели, порой поднимаясь только ради сеансов терапии. Он видел, что жена пытается его поддержать, но одно из печальных последствий ПТСР заключается в том, что погруженные в свое горе и эгоцентричные люди, страдающие этим расстройством, часто кажутся неблагодарными тем, кто пытается им помочь. Хосс замечал, что они с Хезер говорят друг с другом все меньше и меньше.

Впрочем, со временем он начал замечать медленные, скромные улучшения своего состояния. Он пытался вернуть прежнего себя — парня, который любил делать приятные сюрпризы другим, компанейского человека, тайком оплачивавшего общий счет в ресторане. Он взял два старинных ружья из тайника Тима и велел оформить их в красивые витрины-экспозиторы. Он отправил их в подарок родителям и брату Тима. Затем он полностью отреставрировал водолазный шлем Тима, распорядившись написать имя Тима черным курсивом на боку желтого шлема. И отправил его Джуди.

В первую годовщину смерти Тима Хосс и Хезер снова остановились у Джуди в провинции штата Вашингтон и вместе с ней взялись за тяжелую работу по расхламлению дома. В одном из шкафов, где Джуди хранила вещи Тима, Хосс нашел коробку. Открыв ее, он почувствовал, как у него внутри все оборвалось. — Джуди, я хочу, чтобы ты избавилась от этой коробки, — мрачно сказал он.

Ей не нужно было объяснять почему. — Ты же знаешь, я не хочу.

В коробке лежала одежда, в которой Тим был в день аварии: его серый свитшот, красные спортивные штаны и даже красные трусы. Эту одежду, разрезанную парамедиками при попытке реанимировать его у шахты, вернули руководству профсоюза в Бостоне, а те переслали ее Джуди. Как и со многим другим, что принадлежало Тиму, она не могла с этим расстаться.

— Думаю, тебе стоит это сделать, — сказал ей Хосс. Он понимал ее сентиментальность, но считал, что это уже перебор. — Наверное, мне сложнее, — признался он, — потому что, когда я увидел эту коробку, меня отбросило ровно на год назад. Это было так, — говорил он, — будто я и не проходил никакой терапии, лечения и вообще ничего. Точно я снова оказался в том туннеле.

В том шкафу хранилось кое-что еще — коробка, которую Джуди привезла с собой из Бостона. В ней был прах Тима. Тим как-то вскользь обмолвился, что после смерти хочет быть кремированным и развеять прах над морем. Первую часть его просьбы она выполнила, но со второй справиться не смогла. Однажды, когда родители Тима приезжали в гости, Джуди достала коробку с прахом с полки шкафа. Но развеять его казалось слишком окончательным шагом, поэтому коробка вернулась на полку. Их кошка Матта — спасенная Тимом и обожавшая сидеть у него на коленях — облюбовала место прямо перед дверцей этого шкафа.

Почти два года после аварии Хосс не работал и ходил на терапию. В конце концов он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы снова попробовать заняться дайвингом. Он связался со своим прежним наставником из Norwesco — тем самым водолазом, который предостерегал его от работы на Дир-Айленде. Тот устроился в сиэтлскую компанию Global Diving & Salvage. Как он объяснил Хоссу, новое место сильно отличалось от Norwesco. Вся их бизнес-модель строилась вокруг безопасности. Возможно, владельцы брали с клиентов чуть больше денег, но благодаря нулевой толерантности к неоправданному риску вероятность того, что работа закончится дорогостоящими травмами или смертью, была намного ниже. Терапия помогла Хоссу понять: хотя работодатель пренебрег его безопасностью на Дир-Айленде, сама профессия не была изначально опасной. Этих заверений хватило, чтобы убедить его сделать еще одну попытку.

К своему облегчению, Хосс обнаружил, что уверенность под водой вернулась к нему очень быстро. Но он также понимал, что стал другим водолазом: теперь он был готов открыто высказывать свое мнение, если видел что-то неладное, требовал реальных решений и не терпел отговорок. Лучшим в выплатах по иску была та уверенность, которую они ему дали: возможность уйти с объекта в любой момент, когда работа покажется небезопасной, не задумываясь о том, как это отразится на его карьере или кошельке. Эта уверенность также сделала его более сильным лидером, ведь он всегда был готов говорить правду.

Возвращение Хосса в дайвинг прошло настолько успешно, что со временем он поднялся до высших ступеней своей профессии. Он стал водолазом-насыщенником, что требовало до месяца находиться под водой в барокамере. Эта работа забрала его из Латинской Америки и забросила на Ближний Восток. Он был невероятно благодарен Хезер за то, что она оставалась с ним в самые темные периоды, и чувствовал, что без нее не справился бы. И все же напряжение восстановления оставило свой след в их отношениях. Во время длительного плавания на норвежском судне он увлекся корабельным секретарем Каролиной — яркой и целеустремленной девушкой из Польши. Вернувшись в Айдахо, в дом своей мечты, который они с Хезер наконец-то достроили, он признался в измене. Вскоре они с Хезер развелись.

· · ·

Спустя три года после аварии Риггз приехал из своего дома в Неваде на Дир-Айленд на церемонию открытия мемориальных досок и скамеек. Он ненавидел саму мысль о возвращении в это подземелье темных воспоминаний, но согласился приехать, потому что считал: память о Тимме и Билли должна быть увековечена должным образом. И все же, оказавшись на месте, он почувствовал, что что-то не так. По правде говоря, с момента аварии мало что казалось ему правильным.

Погода стояла прекрасная — теплое сентябрьское солнце, — а бронзовые доски выглядели солидно. Мать Билли, Ольга, тесно сотрудничала с агентством, владевшим туннелем, чтобы провести церемонию со вкусом. И все же Риггз невольно задавался вопросом: что они все здесь делают? Хосс не смог приехать из-за работы, но Ди Джей был здесь вместе с Риггзом. Рядом с ними стояли многие ключевые фигуры туннельного проекта, которые с мрачными лицами превозносили высшую жертву двух водолазов так, будто те были героями войны, и при этом напрочь игнорировали череду предотвратимых косяков, лишивших жизни Тима и Билли. Риггз подумал333: Какого хрена?

В последнее время он то и дело думал и говорил: «б…ть». Он понимал всю иронию своего положения. Набожный христианин, который до аварии призывал Ди Джея и Хосса следить за языком, теперь ругался как заправский матрос. Это был не единственный отголосок его военно-морского прошлого. На аварию в туннеле он отреагировал точно так же, как два десятилетия назад на смертельную катастрофу на борту авианосца «Нимиц» — заглушая боль пивом. С его точки зрения, он жил правильно, делал правильные вещи, выкладывался на износ ради семьи, был хорошим водолазом и хорошим отцом. И куда его это привело?

В первые дни после аварии Риггз искал опоры в тех же структурах, которые так долго служили ему верой и правдой. Он приехал на озеро Мид в Неваде, где Norwesco завершала свой долгий проект, и сразу же полез обратно в воду. Он знал, что люди способны оправиться от самых разных трагедий. Как и Хосс, он отказывался чувствовать себя жертвой. Он докажет, что крепче. Осознав всю глупость этого подхода, он навсегда ушел из Lake Mead и Norwesco.

Он попытался ходить к психотерапевту — Хосс при каждом телефонном разговоре уговаривал его не бросать это дело. Но Риггзу, в отличие от Хосса, не повезло найти специалиста, которому он мог бы доверять. К тому же, как и некоторые другие пациенты с ПТСР, Риггз не видел никакого прока в том, чтобы снова и снова рассказывать какому-то незнакомцу о пережитом ужасе. Слова никак не могли заполнить ту пустоту, что возникла от осознания: все хорошее в мире исчезло в тот момент, когда они с четырьмя парнями застряли в туннеле. И слова казались бессильными против кошмаров, которые возвращали его в этот ад по меньшей мере раз в неделю. Он знал, что относится к числу людей, которым лучше всего удается справляться с проблемами самостоятельно. Поэтому он брал выписанные терапевтом таблетки и отключал все остальное, запивая колеса пивом. Он понимал, что это вряд ли поможет избавиться от проблем целиком, но это было лучше, чем ничего. Они с женой Карен все чаще чередовали долгие периоды молчания с редкими скандалами.

Их худшая ссора произошла незадолго334 до его последней поездки в Бостон на процедуру медиации по гражданскому иску. Однажды утром, взбешенный тем, что Карен пилит его без видимых причин, он подошел к ней вплотную и заорал: «Чего ты пытаешься меня довести, б…ть?!» Он был настолько разъярен и подошел так близко, что козырек его бейсболки задел ее лицо. С ее точки зрения, это была не случайность — это было нападение. И она никогда бы не могла представить себе ничего подобного до катастрофы в туннеле, когда муж казался ей добрым человеком и любящим отцом. Позже в тот же день она сказала ему, что он должен уйти из дома, пока не вмешалась полиция. Он решил отправиться в Бостон раньше запланированного срока, несколько недель пожил у Ди Джея и Лоррейн, а затем улетел домой, восстановив хрупкое перемирие.

Поняв, что в дайвинг он уже не вернется, Риггз решил отучиться на сертифицированного инспектора по сварке. У него хорошо получалось проверять мосты и другие металлоконструкции — эта работа держала его близко к воде, но не требовала в нее лезть. Однако до получения сертификата он сидел без работы так долго, что начал бояться за свой дом: семья могла его лишиться. Он был благодарен за деньги по мировому соглашению, потому что они избавили его от позора конфискации за долги. Но во всем остальном Риггз жалел, что согласился на это. Как и Хосс, он хотел, чтобы виновные признали свою вину. Однако соглашение выглядело как обычная коммерческая сделка. А показания, которые ему, Хоссу и Ди Джею пришлось давать ради этой медиации, лишь содрали корочки с их душевных ран. Он старался не поддаваться давлению того процесса. Когда один адвокат защиты спросил его, чем он лечит жуткие головные боли, мучающие его после аварии, Риггз ответил: «Пью ибупрофен и пару пива335». Когда адвокат поинтересовался, помогает ли это, Риггз бросил: «Если нет, выпиваю еще пару». Однако по ходу допроса он уже не мог скрывать свое отвращение к прилично одетым адвокатам, засыпавшим его обвинительными вопросами. Если их целью было вывести его из себя, то это им удалось. Гнева у Риггза после той аварии было хоть отбавляй.

Чем больше он узнавал о современных дыхательных аппаратах, тем яснее понимал, насколько безнадежно и непростительно несовершенной была система Харальда. Один знакомый водолаз-насыщенник отметил, что установка Харальда грубо нарушала главное правило: группа выхода дышала из той же системы, что и экипаж «Хамви». Риггз горел яростью на Харальда за то, что тот их подвел, и на Роджера — за то, что тот не контролировал Харальда.

И все же в самые минуты самоанализа он был гораздо строже к себе, и это чувство было куда хуже. Он знал, что некоторые могут обвинять водолазов в том, что они не бросили работу при виде всех тревожных знаков. Но, как и в армии, если ты не можешь доверять тем, на кого работаешь, ты, скорее всего, станешь трупом еще до начала боя. Он брал на себя вину за то, что спустился в этот туннель, но его грызла совесть за то, что он сделал уже внутри него — за то, что, по его мнению, могло способствовать гибели других парней из его окопа. В какой-то момент допроса, когда адвокат защиты засыпал его вопросами, намекавшими на ошибки самих водолазов, Риггз ждал, что тот затронет этот момент. К его удивлению, ни тот адвокат, ни кто-либо другой об этом так и не вспомнили. Но это не значит, что на душе у Риггза стало легче.

Когда они с Ди Джеем выбивали пробки в самом конце туннеля, они чувствовали необходимость работать как можно быстрее, чтобы компенсировать сорванные выходы двух предыдущих дней. И все же они знали, что смогут серьезно наверстать упущенное, как только преодолеют последний пятифутовый участок туннеля — сразу после пробки номер 3. Как только они смогут встать в полный рост, дело пойдет намного быстрее. А когда они доберутся до пробки номер 12, где были припаркованы «Хамви», они смогут двигаться совсем резво. Нужно было лишь преодолеть этот последний адский рубеж. И они с Ди Джеем работали изо всех сил, действительно изо всех сил: таскали заглушки, носили мешки с песком и передвигались гусиным шагом так быстро, как только могли, — все ради этой цели. Они были так чертовски близки. Риггз не мог отделаться от мысли, что своей тяжелой работой они с Ди Джеем перегрузили систему смешанного газа до такой степени, что превысили норму дыхания, из-за чего она и отказала. Иными словами, Риггз не мог не задаваться вопросом: а не привели ли его собственные действия, какими бы благими намерениями они ни подкреплялись, к гибели Билли и Тима?

Риггз обсуждал свою вину всего с двумя людьми — Ди Джеем и Хоссом, и оба заверяли его, что он не виноват. Система с самого начала была дерьмом, говорили они, и ее вообще никогда не должны были утверждать. На уровне логики Риггз это понимал. Но на эмоциональном уровне он никак не мог отделаться от чувства собственной ответственности. Если бы только кто-нибудь догадался поделиться с ним отчетами ВМС об аварии, он, возможно, лучше бы понял, что у водолазов изначально не было ни единого шанса.

Надеясь, что смена обстановки поможет ему сдвинуться с мертвой точки, Риггз с семьей перевезли семью из пустыни Невады в зеленые горы округа Плумас в Калифорнии. Работы там для него не было, поэтому всю неделю он пропадал на объектах в районе залива Сан-Франциско. Каждые выходные он совершал девятичасовую поездку туда и обратно на машине, чтобы побыть с сыном, дочерью и женой, хотя пропасть между ними продолжала расти.

Было около часа дня, когда Ди Джей сбросил простыни с плотностью 500 нитей на дюйм и вылез из постели. В ванной он плеснул на лицо воды и вытерся полотенцем из египетского чесаного хлопка от Ralph Lauren. Прошел в разбавленных тапочках по своей арендованной квартире в элитном комплексе Уолтема — мимо детской с приставкой PlayStation, которую он купил для приезжавших погостить сыновей, мимо хрустальных бокалов в столовой, мимо огромного телевизора в гостиной. Он раздвинул жалюзи, чтобы полюбоваться видом. На парковке Ди Джей заметил две свои самые новые и дорогие сердцу вещи. Серебристый пикап Ford F-350 2001 года с турбодизельным двигателем Power Stroke, который он заказал со всеми возможными опциями аж за 43 000 долларов. А на прицепе, прицепленном к пикапу, стоял его черный кастомный мотоцикл Bourget Low Blow за 36 000 долларов, который неизменно привлекал всеобщее внимание на шоссе, стоило ему только открутить ручку газа.

День выдался прекрасным, и впервые в жизни Ди Джея окружали красивые вещи — те самые маркеры материального статуса, о которых он мечтал, когда приехал из Оклахомы в Массачусетс простым школьником-переростком, стеснявшимся своей бедности. Однако, глядя на свои приобретения сейчас, Ди Джей не чувствовал никакой радости. Вместо этого его накрыла непреодолимая депрессия. На глаза навернулись слезы, и он заговорил сам с собой: Почему бы мне просто не сесть на мотоцикл и не прокатиться? Он чувствовал себя парализованным и не понимал почему. Почему мне так хреново?

В минуты глубоких раздумий Ди Джей начинал понимать, что мешало ему искренне радоваться новым вещам. Он спрашивал себя: Откуда этот мотоцикл? Этот пикап? Неужели они у меня потому, что я тяжело работал и складывал деньги в банк? И тут же с холодной честностью отвечал на собственный риторический вопрос: Они у меня потому, что те двое мертвы.

После аварии прошло совсем немного времени, прежде чем Ди Джей вернулся к бурным тусовкам в компании Даны. Для нее это было способом отпраздновать тот факт, что Ди Джей обманул смерть. Ей потребовалось время, чтобы заметить: у него была совсем другая мотивация. Казалось, он больше не получал удовольствия от вечеринок, хотя предавался им с большим усердием, чем когда-либо.

Она надеялась, что выезд из Бостона поможет. Через два месяца после аварии они вместе отправились в отпуск на Ямайку. Они с головой ушли в роскошную жизнь, но неделя закончилась на минорной ноте — оба чувствовали растущую между ними пропасть.

Вернувшись домой, они отдалились еще сильнее. По мнению Даны, Ди Джей стал безнадежно несчастным. Все то, что делало его таким привлекательным в ее глазах — та легкость, которую он приносил всем вокруг, гордость за свой внешний вид, неотразимый блеск в глазах — все это куда-то исчезло. Казалось, эти качества остались навечно заперты в том адском туннеле, пока его тело спасалось на поверхности. Его привязанность к обезболивающим начала ее пугать. Однажды он протянул раскрытую ладонь, на которой лежала горсть таблеток разной формы и всех цветов радуги. — Выпей одну, — предложил он.

Дана надеялась, что если ничто другое не способно помочь, то, может быть, им поможет католическая вера. На его тридцатилетие она подарила ему медальон с изображением Иисуса на цепочке. На обратной стороне было выбито: «Господи, помилуй нас». А ниже шла гравировка по ее заказу: «Люблю, Дана, 27.09.99».

Но его падение продолжалось. Спустя три месяца после аварии Ди Джей пришел к ней домой с двумя порциями стейков в пенопластовых контейнерах на вынос. Он был небрит и неопрятен; когда он попытался разрезать стейк, сидя напротив нее, нож в его руке дрожал. Дана уже какое-то время чувствовала, что вина за выживание в аварии заставляет его считать себя недостойным ничего хорошего, из-за чего он и опустился. Теперь она решила окончательно: Его больше нет.

Она сказала, что больше не может с ним оставаться. Она боялась, что, оставшись с ним, сама скатится по этой наклонной дорожке самоуничтожения. У нее не было сил спасать их обоих, поэтому она решила, что должна спасти себя.

Пятью годами ранее, когда Дана впервые от него ушла, Ди Джей погрузился в долгую и глубокую депрессию. И, пожалуй, ярчайшим свидетельством того, что тень аварии продолжала преследовать его, стало то, что на этот раз он встретил разрыв с полным безразличием. Он вернулся медальон с Иисусом Дане и поплелся домой.

Его охватила паника. Воздух вокруг был плотной смесью дыма и тумана. Вокруг царила такая темнота, и он был настолько дезориентирован, что не понимал, где лево, а где право. Но он знал: если он сделает неправильный выбор, он умрет. Они все умрут.

Ди Джей повернулся к двум парням, которые были с ним. В темноте их лица было трудно разглядеть, но он знал, что это Хосс и Риггз. Они начали спорить о том, куда повернуть, чтобы выбраться. Ди Джей чувствовал, как пот пропитывает его одежду.

Он проснулся в холодном поту. Точно как в кошмаре, его тело было мокрым от пота, но теперь он заметил, что простыни на постели промокли насквозь. Он тяжело дышал, а на глазах стояли слезы. Этот повторяющийся кошмар мучил его с самого дня аварии. Иногда в нем случались вариации — например, к спору о том, куда идти, порой присоединялся Билли, — но просыпался Ди Джей всегда совершенно разбитым.

До аварии, слыша рассказы людей о травматических флешбэках и кошмарах, он искренне не понимал, из-за чего весь сыр-бор. Пусть это и страшный сон, но он же не настоящий — умылся холодной водой и живешь дальше? Он не осознавал, насколько парализующим может быть ночной кошмар. Каждый раз, когда он видел его, он просыпался охваченный чувством вины. Вины за то, что в последний момент поменялся с Билли местами, пусть даже Билли сам об этом попросил. Вины за то, что, если бы он продолжил делать массаж сердца чуть дольше, ему, возможно, удалось бы реанимировать приятеля. Вины за то, что, несмотря на всю халатность Харальда или кого бы то ни было еще, он лично не смог спасти Билли и Тима.

Хотя Хосс, Риггз и Ди Джей пережили одну и ту же трагедию и обоих терзали кошмары, каждый из них реагировал на случившееся совершенно по-своему. Если Хосс склонил голову перед силой своего ПТСР в надежде победить его, то Риггз пытался перехитрить его, а когда это казалось невозможным — вытеснить гневом. Что же касается Ди Джея, то он просто продолжал пытаться от него убежать.

Хотя вернуться в дайвинг он так и не смог, деньги по иску обеспечили ему массу свободного времени. После Даны он закрутил череду ошеломляющих романов. Он понимал, что, наверное, ему стоило бы вернуться к сеансам терапии, которые он проходил в первый год после аварии, когда ему диагностировали ПТСР и депрессию и прописали клоназепам и другие противотревожные препараты336. Таблетки давали побочные эффекты, а выматывающие сеансы не помогали заглушить высасывающие душу кошмары и волны вины. И тогда он придумал собственный курс лечения, построенный главным образом на постоянном движении. Если он снова станет душой бесконечной вечеринки, ему не придется сталкиваться с тем фактом, что он умирает изнутри. Вскоре после аварии Ди Джей принял пару таблеток перкоцета, чтобы унять боль. Поняв, что это помогает притупить ощущения, он включил их в свой рацион, который позже укрепил викодином и другими опиоидными анальгетиками. И все же он ненавидел ложиться спать по ночам, зная, что именно там его найдут кошмары. Поэтому он начал намеренно стараться не спать ночами напролет. Проще всего это давалось в шумных барах. Он заметил, что если смешать рецептурные обезболивающие с кучей выпивки и парой дорожек кокаина, он в конце концов вырубался, получая несколько часов спокойного сна. Ей нравилось сочетание кокаина, дававшего чувство эйфории и повышавшего либидо, с опиоидами, которые расслабляли мышцы и снимали паранойю, часто вызываемую кокаином. Но чтобы этот режим работал, Ди Джею приходилось находиться в непрекращающемся движении.

Ему становилось легче, когда вокруг было много людей. Когда близкие друзья переставали поспевать за таким темпом, Ди Джей начал заполнять их места прихлебателями, которые воспринимали его как бесплатный бар на свадьбе — неиссякаемый источник халявной элитной выпивки, не требующий ничего взамен. Он стал тусоваться с «Ангелами Ада». Купил отличный передвижной дом неподалеку от Уэйрс-Бич в Нью-Гэмпшире. Это место быстро превратилось в любимую точку для вечеринок: он, его друзья по клубу и множество женщин, проводящих жизнь в погоне за «Ангелами».

Часть оставшихся от иска денег он потратил на то, чтобы открыть мастерскую по ремонту и изготовлению изделий из металла в Уолтеме, арендовав гараж на три машины и оснастив его самым лучшим инструментом. Его новая подружка по имени Мишель подталкивала его к тому, чтобы лучше реализовать свой потенциал. Используя навыки юриста в финансовой сфере, она помогла ему открыть бизнес-счета и наладить кредитование с поставщиками. Ди Джей всегда был толковым сварщиком. Раз уж вернуться в дайвинг нельзя, он решил, что руководство мастерской — лучшее, что остается. Задействовав старые знакомства по городу, он неплохо раскрутил бизнес.

Годами Ди Джей полагался на жесткие рамки водолазной индустрии, державшие в узде его тягу к вечеринкам. Он знал, что следующая работа вместе с обязательным тестом на наркотики всегда не за горами. Теперь же, когда он отвечал только перед самим собой, вся его самодисциплина полетела к чертям. В его сварочной мастерской стояло два забитых до отказа холодильника, и это место мгновенно притягивало друзей и знакомых.

К 2004 году Ди Джей начал смиряться с тем, что жизнь в режиме нон-стоп вечеринок долго продолжаться не может. В мастерской, пока заказы накапливались, он засыпал прямо за столом при наглухо включенном кондиционере. Спустив пачками тысячи долларов как матрос в увольнении, за три года он промотал почти все деньги по иску. Он уже лишился элитной квартиры и был вынужден вернуться жить к матери. Теперь он задерживал арендную плату за гараж и алименты. Обеспокоенная его поведением мать Коди ограничила Ди Джею общение с сыном. В поисках новой дисциплины Ди Джей обратился к армии. Он решил стать рейнджером армий США. Проявив всю ту инициативу, с которой когда-то начинал в коммерческом дайвинге, он с головой ушел в процесс подачи документов. Он собрал кипу337 безупречных рекомендательных писем, включая записку от уолтемского полицейского, хвалившего Ди Джея за то, как он много лет назад помог поймать сбежавшего преступника. Однако в итоге армия отклонила его заявление.

Подавленный, он с новой силой бросился в пучину вечеринок, устроив столько драм, что ему запретили вход в пару уолтемских баров, где он годами был всеобщим любимцем. С перкоцета и викодина он перешел на более мощный опиоид — оксиконтин. Вскоре он уже не мог функционировать без этих мощных маленьких зеленых таблеток, известных как OC. Хотя оксиконтин появился на рынке лишь в 1996 году338 как средство для онкобольных и людей с сильными болями, он быстро стал самым ходовым рецептурным препаратом на черном рынке. Стоило сбить с маленькой таблетки защитную оболочку замедленного высвобождения, как уже через пару секунд наступал ошеломляющий кайф, сопровождавшийся двенадцатичасовым действием, напоминающим морфий. Окси был настолько чертовски силен, что толерантность к нему рождалась мгновенно, требуя все больших и больших миллиграммов для достижения прежнего прихода. А любой наркоман, пытавшийся слезть с иглы, приговаривался к изнурительной абстинентной ломке. К тому же окси стоил невероятно дорого. Одна-единственная 80-миллиграммовая таблетка на черном рынке стоила восемьдесят долларов и выше, пробивая огромную брешь в стремительно таявших сбережениях Ди Джея.

В конце концов его неадекватное поведение разрушило отношения с поддерживавшей его Мишель. Мало того что ему приходилось вечно бежать, чтобы опережать кошмары, у него развилась тяжелейшая зависимость, которая начала диктовать ему правила жизни. Однажды в 2005 году, когда его запасы иссякли и его скрутила страшная ломка, он позвонил знакомому, разделявшему его страсть к опиоидам, и спросил: — У тебя есть «оси»?

— Нет, — ответил тот. — Ни у кого ничего нет.

Ди Джей не поверил этой истории. — По твоему голосу не скажешь, что тебя ломает.

— Нет, не ломает, — признался парень. — Но я не хочу быть тем, кто подсадит тебя на то, во что тебе ввязываться не стоит.

Ди Джей отлично понимал, о чем речь. — Ладно.

После чего он запрыгнул на мотоцикл и пять минут спустя стоял на пороге друга со словами: «Ты должен дать мне хоть что-нибудь из того, что у тебя есть».

Так началось знакомство Ди Джея с более дешевым и смертоносным опиоидом — героином.

Одно из главных коварств героина заключается в том, что он работает как убойная распродажа в Черную пятницу в гипермаркете: извращая само понятие ценности, он стимулирует безрассудную покупку вещей, которые вам вовсе не нужны. Ди Джей обнаружил, что за деньги, которые он отдавал за одну-единственную таблетку оксиконтина (действие которой заканчивалось через несколько часов), теперь он может купить целый грамм героина. Этого щедрого запаса хватало, чтобы чувствовать себя отлично аж до трех дней. Очень скоро зависимость полностью поглотила его жизнь. Исчезло всякое стремление к созиданию. Исчезло мускулистое телосложение, которым он так гордился, но которое теперь стало невозможно поддерживать. И, что самое удивительное, пропало то неотразимое обаяние, что делало Ди Джея столь привлекательным для череды женщин, с которыми он встречался и которых соблазнял все эти годы. Охота больше не привлекала его. Все, чего он теперь хотел — достать наркотик и заторчать.

Ди Джей изо всех сил старался скрывать свое пристрастие от матери, но однажды ему это не удалось. Сколь бы оторванным от реальности он ни был, вид этого смертельного взгляда, полного боли и жалости, пробил его защитную пелену. Он всегда дорожил мыслью о том, что он — ее опора. Чем же он стал для нее теперь? Лишь еще одним бременем в жизни, и без того нагруженной слишком многим.

Вскоре после этого ему позвонил старый товарищ по дайвингу. Стоял Anfang 2006 года, и на нефтяных вышках в Мексиканском заливе отчаянно требовались водолазы для восстановительных работ после урагана «Катрина». Друг сказал Ди Джею, что тот может зарабатывать до тысячи долларов в день. Всё, что требовалось — просто приехать и захватить собственный шлем, поскольку шлемы в Заливе были на вес золота.

Ди Джей задумался над предложением. С одной стороны, он не работал водолазом со времен аварии в туннеле. В худшие дни его героиновая зависимость едва позволяла дойти до магазина у дома, не говоря уже о погружении с морской платформы на трехсотфутовую глубину. С другой стороны, он был на мели, отчаянно нуждался в деньгах, и, возможно, это был тот самый шанс, который нужен, чтобы перезапустить жизнь. Вновь видеть тот взгляд матери ему определенно не хотелось.

Он доехал до местной больницы и лег на экспресс-детокс. После этого нужно было раздобыть шлем. Свой он продал много лет назад, а выкладывать шесть тысяч за новый он, разумеется, не мог. Запрыгнув в пикап, он покатил на север, в Нью-Гэмпшир.

— Тэп, — обратился Ди Джей, — у тебя есть шлем, который я мог бы купить или одолжить?

Почти десять лет назад Ди Джей одолжил Тэпу свой шлем, и теперь, стоя на том же самом месте, где они тренировались перед работой в туннеле, он просил вернуть должок.

— На, Ди Джей, — сказал Тэп, протягивая ему снаряжение. — Бери этот, вернешь, когда закончишь.

Он находился на глубине 311 футов под водой, тяжело работая большим гайковертом при монтаже кессона. У него началась гипервентиляция: вместо глубоких вдохов, необходимых для нормальной работы регулятора, он делал частые и короткие. У водолазов есть термин для того состояния, в котором оказался Ди Джей. Это называется «передышкой в шлем» (overbreathing your hat), и это могло закончиться смертельным исходом. Это означало, что он не успевал полностью вдыхать кислород и выдыхать углекислый газ. Его охватила паника. В памяти всплыл туннель, Билли и Тим, а страх перерос в панику. Он испугался, что не выберется. — Стоп всем! — заорал он в переговорное устройство.

Он понял: с учетом его глубины, если он поддастся панике полностью, он труп. Он подался вперед, опустил голову и до упора открыл стравливающий клапан на шлеме. Поток воздуха хлынул внутрь и начал циркулировать. Он сделал глубокие, размеренные вдохи. Взял себя в руки. Все будет в порядке.

Закончив проект, Ди Джей с облегчением обнаружил, что, несмотря на семь лет перерыва, его водолазные навыки вернулись к нему без труда. Вскоре он снова обрел умиротворение под водой. На поверхности дела тоже шли неплохо. Перед отъездом из Бостона он купил на улице несколько таблеток субоксона — полусинтетических опиоидов, используемых в детоксе для снятия ломки. Прибыв в Луизиану и собираясь на морскую платформу, он захватил их с собой. У него оставалось немного героина, от которого следовало бы избавиться, но вместо этого он закинул его в бардачок пикапа. Он крошил таблетки субоксона, принимая по кусочку каждый день, чтобы сдерживать болезнь.

Проработав на шельфе полторы недели, он позвонил брату. Перед отъездом из проклятого мороза Бостона он был на мели и в тяжелой ломке. Теперь же он находился в солнечном штате, снова нырял, вернулся к жизни, а в кармане лежало десять тысяч баксов. Он сказал брату: «Кажется, я победил эту дрянь».

Ди Джей работал преимущественно с молодыми парнями — недавними выпускниками водолазных школ на их первом выезде в Залив. Но ближе всего он сошелся с водолазом из Теннесси по имени Брайан Эрнест, которому, как и Ди Джею, было за тридцать. Ближе к концу года работы в Заливе Ди Джей устроил праздничную поездку в Новый Орлеан с кем-то из молодежи. Ночь закончилась тем, что полиция нашла Ди Джея339 лежащим без сознания во Французском квартале с карманами, набитыми героином. Он все-таки поддался искушению и залез в тот схрон в бардачке. Его арестовали, и хотя он отделался условным сроком вместо тюрьмы, эта история стоила ему работы.

Несколько месяцев спустя, в феврале 2007 года, возвращаясь домой в Уолтем, он получил звонок от Брайана. Его приятель-водолаз готовился совершить первое погружение в режиме насыщения в своей карьере. Он признался Ди Джею, что так нервничал по дороге на работу тем утром, что припарковал пикап у обочины и его вырвало. — Думаешь, я готов? — спросил он.

— Брайан, я думаю, ты готов, — ответил Ди Джей. — Просто не спеши.

Пару дней спустя ему позвонил бывший работодатель. Произошел несчастный случай. Брайан погиб340.

Ди Джей полетел в Теннесси на похороны, где встретился с бывшими начальниками. Они были ужасно подавлены произошедшим и знали, как близок Ди Джей был с Брайаном. Они предложили ему вернуть работу.

Все инстинкты кричали об отказе. Он так и не справился с болью от необходимости поднимать Билли и Тима из туннеля восемь лет назад. Теперь же, помимо зависимости, у него появился новый источник горя — гибель еще одного хорошего друга. Однако, не видя других вариантов, Ди Джей принял предложение. Четырмя месяцами позже, под Галвестоном в Техасе, его арестовали за хранение наркотиков и приговорили к нескольким месяцам тюрьмы.

Выйдя на свободу в феврале 2008 года, он вернулся в Уолтем — безработный и угнетенный. Он возобновил общение с Крисом Политисом, своим самым близким другом в городе. Крис теперь был безработным монтажником-высотником, у которого, как и у Ди Джея, был ребенок и, опять же как у Ди Джея, лютая героиновая зависимость.

Они заботились друг о друге. В те времена, когда у Ди Джея еще водились деньги, он делился с Крисом дурью. Он часто позволял Крису ночевать на диване у матери — отчасти поэтому Крис так нежно относился к Лоррейн. Теперь же, когда у Ди Джея не осталось ни гроша, Крис взял финансирование их привычки на себя. Ди Джей знал, что наркоманы часто воруют у семей ради дозы, но отказывался нарушать данное себе обещание никогда не обирать мать. Три месяца они существовали в состоянии созависимости. Ди Джей знал, что Крис не работает, и со временем выяснил, откуда у друга берутся деньги. Другой знакомый, работавший кассиром в банке, как-то объяснил Крису: сотрудников учат отдавать деньги грабителям как можно быстрее. Им велено не изображать героев, не тянуть время и даже не нажимать тревожную кнопку. Страховка покроет потерю пары тысяч из кассы. Больше всего банк боится эскалации, которая может привести к жертвам. Поэтому кассиров дрессируют выдавать пачки спокойно и молча. Опираясь на этот инсайдерский инфоповод, Крис решил, что ограбление банка341 — относительно легкий способ добыть кэш для нормального самочувствия. Он решил, что нет нужды угрожать, нет смысла брать на себя дополнительный риск использования оружия или даже намекать на него в записке. За несколько месяцев он обнес целую серию филиалов, всякий раз используя лишь каракули на обратной стороне бланка для депозита с надписью «пятидесятки и сотки» или «крупные купюры».

Ди Джей не хотел иметь ничего общего с этой уголовщиной, а Крис никогда не просил его о помощи. Тем не менее к весне 2008 года банки и полиция уже подбирались к Крису ближе. Камеры видеонаблюдения зафиксировали его лицо, частично скрытое надвинутой на лоб бейсболкой Boston Red Sox и объемной зимней курткой, накинутой на мощное тело. Копии этого зернистого скриншота к тому моменту уже крутили в местных новостях и расклеивали в холлах банков по всему району. Ди Джей боялся, что поимка Криса — лишь вопрос времени.

Его сотовый завибрировал, когда он лежал в постели. Было раннее утро субботы, 10 мая, и ломка не давала Ди Джею сомкнуть глаз всю ночь.

— Готов? — спросил Крис.

— Да, — безжизненно бросил Ди Джей, даже не думая так на самом деле. — Наверное.

— Ладно, наберу, как буду на твоей улице.

Ди Джей услышал, как скрипнул пол в коридоре. Приближалась мать. В последнее время Лоррейн казалась особенно встревоженной, приглядывая за сыном в оба. Когда она заглянула в его комнату, Ди Джей небрежно бросил в трубку: «Ладно, созвонимся позже». И отвернулся к стене, делая вид, что пытается доспать.

Лоррейн прошла в ванную. Услышав шум льющейся воды, Ди Джей вскочил с постели и бросился вниз. Крис перезвонил, как только припарковал свою Honda Accord перед дуплексом, и Ди Джей запрыгнул в салон.

Чувство долга и зависимость привели Ди Джея к этой жалкой точке — он был готов совершить то, что даже в своем затуманенном ломкой мозгу считал аморальным. Как и любой наркоман, он прокрутил в голове все мыслимые оправдания. У него не будет оружия, значит, никто не пострадает. Он должен разделить этот риск, раз уж Крис месяцев тащил все на себе ради их общей дозы. Ди Джей видел всю фальшь этих доводов, но также понимал, что без них у него просто не хватит духу довести дело до конца. И где он тогда окажется? Ему нужно было прекратить мучиться от ломки. А для этого требовался новый допинг.

Накануне они заглянули в магазин карнавальных костюмов, чтобы прихватить фальшивую бороду и тюбик грима для шрамов. Теперь, в 8:10 утра, они подъяли к аптеке Walgreens342 в поисках шерстяных шапок, но потерпели фиаско. Зимние шапки в мае спросом не пользовались.

В магазине стройматериалов Ди Джей уговорил паренька за прилавком принести со склада коробку с шерстяными головными уборами. Выудив оттуда кепку New England Patriots и еще одну шапку, он расплатился последними долларами из кармана.

На парковке Крис сказал Ди Джею: «К черту. Я сделаю это сам».

Ди Джей с ужасом думал даже о перспективе участия в ограблении. И все же он понимал, что свинство — позволять Крису в одиночку рисковать. — Ты уверен? — спросил он.

— Да, — ответил Крис. — Если тебя поймают, мне с этим жить, а твоя мать меня нахрен проклянет.

Ди Джею стало намного легче от мысли, что его роль ограничат функцией водителя. После того как Крис надел искусственную бороду, Ди Джей помог ему нанести грим-шрам на правую щеку. Ди Джей так и не решил, смахивал ли его приятель на новобранца талибов или на старовера, отставшего от телеги. — Не знаю насчет этой бороды, — ухмыльнулся он. — Выглядишь подозрительно.

Они тронулись в путь, до конца не зная, куда едут.

Сидя за рулем, Ди Джей машинально гладил ладонями бедра, будто пытаясь разгладить складки на джинсах. Сделав долгую затяжку Marlboro Red, он пробормотал: Господи, во что я ввязался? «Хонда» стояла в уютном деловом районе с видом на Массачусетскую платную дорогу в Ньютоне, недалеко от границы с Уолтемом. Зазвонил телефон. Опустив взгляд, он увидел номер матери. Она звонила уже несколько раз с тех пор, как он ускользнул из дома. Этот звонок, как и предыдущие, он сбросил на голосовую почту.

Натянув зимнюю шапку, он ждал, пока Крис выйдет из Village Bank — кирпичного здания с арочными окнами и живописной башенкой. Оглянувшись направо, Ди Джей заметил патрульную машину полиции Ньютона. О боже, это провал.

Мгновение спустя Крис распахнул пассажирскую дверь и запрыгнул внутрь. — Поехали, — бросил он.

Ди Джей медленно покатил черную «Хонду» вперед.

— Давай, чувак, — возмутился Крис. — Погнали!

— Подожди минуту, — огрызнулся Ди Джей. — Только что проехал коп. Повернул направо. Хочу дать ему отъехать подальше. Не хватало, чтобы он спалил, как мы отъезжаем, и запомнил тачку.

Ди Джей осторожно подвел «Хонду» к перекрестку. Заметив, что полицейская машина проезжает мимо Dunkin’ Donuts справа — судя по всему, собираясь объехать банк по кругу, — Ди Джей резко вывернул налево. Он поехал по шоссе Route 30, петляющему вдоль реки Чарльз, в сторону Массачусетского шоссе (Mass Pike).

Крис занервничал: — Д., ты думаешь, мы проскочим?

— Да, — ответил Ди Джей, всматриваясь в зеркало заднего вида. — Никого не вижу, сзади тоже чисто. Только не крути головой назад, Крис.

Выбравшись на шоссе и взяв курс на восток в сторону Бостона, Ди Джей бросил взгляд на приятеля: тот сдирал бороду и стирал грим. Крис изо всех сил изорвал бороду в клочья и засунул в карман куртки. Он порвал бланк депозита — тот самый, что сунул кассиру с надписью «крупные купюры» на обороте. Опустив стекло, он выбросил ком бумажек наружу. Порывы ветра на трассе мгновенно подхватили их и швырнули обратно в салон «Хонды», засыпав заднее сиденье.

— Крис, эта дрянь залетела обратно в тачку, — сказал Ди Джей.

Крис не выглядел встревоженным. — Да плевать, — бросил он. — Потом подберем.

Ди Джей глянул через разделительную полосу платной трассы и увидел две машины полиции Ньютона, мчавшиеся по встречке в западном направлении. — Дружище, мы в полном порядке, — произнес он.

— Думаешь? — спросил Крис.

— Ага, они едут к банку, а мы уже так далеко уехали в другую сторону. Пронесло. Все чики-пуки. Впервые за все утро Ди Джей почувствовал, как напряжение начинает отпускать.

Крис улыбнулся и протянул руку, чтобы пожать руку Ди Джею. Принявшись пересчитывать пачки купюр, чтобы оценить улов, он снова расплылся в улыбке. — Ох, блин, сегодня я сорвал куш. — Добравшись до отметки в 5000 долларов, он повернулся к Ди Джею и сказал: — Чувак, тут еще пара косарей осталась. Кажется, на этот раз у нас тысяч семь или восемь. — Он протянул Ди Джею пачку пятидесяток на тысячу баксов. — На, Д., это тебе.

— Спасибо, Крис, — ответил Ди Джей, засовывая пачку поглубже в передний карман джинсов.

— Спасибо, что подвез.

Мгновение спустя Крис отделил еще 500 баксов двадцатками. — Держи, Д., — протянул он. — Своди маму в ресторан на День матери.

— Серьезно, Крис?

— Абсолютно. Твоя мама заслужила нормальный выход в свет. Мы ей уже достаточно крови попортили.

Крис велел Ди Джею съехать с шоссе на следующем съезде, у платных терминалов Олстон-Брайтон, и вырулить на бульвар Сторроу-Драйв.

Ди Джей скосил глаза: Крис вытащил телефон и набирал номер. — Я буду минут через десять, — бросил Крис дилеру и сбросил вызов.

Приближаясь к шлагбауму, Ди Джей выудил одну из двадцаток, что только что дал Крис, оплатил 1.25 доллара за проезд и пошарил в пепельнице в поисках завалявшейся монетки в четверть доллара, чтобы получить сдача ровно 19.00.

В конце бульвара он направил «Хонду» на скоростное шоссе, а затем в туннель Каллахан — полувековую трубу под Бостонской бухтой, известную главным образом как дорога в аэропорт Логан. Но ехать туда они не собирались. На выходе из туннеля, перед въездом в аэропорт, располагался съезд направо, ведущий в сердце Восточного Бостона — плотный, обособленный район, отделенный от остальной части города гаванью.

Ди Джей глянул на Криса. — После этого нам надо завязывать и искать помощи, — сказал он. — Мы так долго не протянем.

— Знаю, знаю, — согласился Крис.

Ближе к выходу из туннеля Каллахана показался дневной свет, и Ди Джей провел «Хонду» мимо полосы асфальта, где обычно дежурил один патрульный экипаж. У него внутри всё оборвалось, когда он заметил, что машин не одна, а две, плюс полицейский фургон для перевозки задержанных и машина дорожной полиции. Чуть дальше, у въезда в аэропорт, стоял еще один патрульный. В этом скоплении сил не было ничего рутинного.

Крис посмотрел на Ди Джея со смертельно бледным лицом. — Чувак, это же не за нами, правда?

Ди Джей тоже паниковал, но в нем прорезался сарказм. — Нет, блин, Крис, это для того долбоеба, который пересек сплошную желтую линию за нами, — рявкнул он. — Конечно, за нами!

Время замедлило ход. Ди Джею казалось, что он слышит собственный пульс — он эхом отдавался по всему салону. Бум-бум. Бум-бум. Он увидел, как бостонский коп указывает на них пальцем и медленно шевелит губами: «Это они!» Он заметил другого полицейского с обнаженным пистолетом и пару копов с дробовиками позади него. Мигали синие маячки, выли сирены.

Ди Джей покосился на Криса и подумал, что читает его мысли: Может, рванем? Но бежать было некуда. Внезапно его посетила мысль: а не проще ли словить пулю, чем пережить последовавшее за сдачей унижение?

Он был напуган, раздавлен. И ошеломлен. После всего, что я пережил, вот этим все и закончится?

В 14:38 глубокий голос судебного пристава прорезал тишину светлого зала суда, отделанного теплыми панелями из английского дуба. — Встать, суд идет! — Все подчинились, наблюдая за появлением судьи. Даже в судейской мантии Марк Вульф не производил внушительного впечатления. Невысокий, лысый, с круглым лицом. Но зная, как адвокат описывал судью — как человека очень умного, серьезного и зачастую жесткого, — Лоррейн готовилась к худшему.

Прошел год с того дня, когда Лоррейн получила тот страшный звонок от Ди Джея из полицейского участка. Теперь, в июне 2009 года, она пришла в Федеральный суд имени Джона Джозефа Мокли — красивое новое здание у обновленной набережной, — чтобы узнать судьбу сына. За прошедший год она несколько раз общалась с назначенным судом адвокатом, пока Ди Джей содержался в федеральном изоляторе в часе езды, в Плимуте. Адвокат, Пит Хорстманн, сначала считал лучшей стратегией доказать, что Ди Джей сел в машину к Крису, не ведая о планах приятеля. Но по мере всплытия новых улик и отказа Ди Джея сваливать всю вину на друга оба решили признать вину по делу Village Bank, а Крис заодно сознался в предыдущих налётах.

Ди Джей надеялся, что признание вины сократит срок, но Хорстманн предупреждал их с матерью оставаться реалистами. В делах о признании вины судьи обычно дают столько, сколько просят прокуроры, а порой и больше. Хорстманн упомянул своего бывшего клиента, который признался в вооруженном ограблении банка, но все равно получил необычно суровый приговор. Судьей в том деле был тот самый человек, которому теперь предстояло решать судьбу Ди Джея.

Лоррейн сидела на скамье для публики рядом с сестрой. Глядя на сторону защиты, она с облегчением отметила, что сын выглядит лучше. Год в тюрьме пошел ему на пользу: он очистился от дури и вернул форму. На нем была кремовая термофутболка с длинным рукавом и свободные зеленые брюки. Он отпустил козлиную бородку, а светло-русые волосы коротко подстриг и зачесал вперед. На левой стороне лба залегал длинный шрам. Лоррейн видела его во время одного из визитов в Плимут. Официальная версия гласила, что он упал с кровати. Но она достаточно знала о суровых законах тюремного мира, чтобы понимать: между официальными сказками и реальностью лежит пропасть.

Во время долгих слушаний343 адвокаты Ди Джея и Криса препирались с помощником прокурора США и сотрудником службы пробации о том, как правильно подсчитывать «баллы» по сложной федеральной системе руководящих принципов назначения наказаний, определяющей сроки. Судья Вульф казался нетерпеливым. Он то и дело обрывал адвокатов за мелкие ошибки. Надувая щеки, он демонстративно шумно выдыхал. Споры затягивались на обсуждении учета прежних прегрешений, вроде арестов Ди Джея в Луизиане и Техасе. Покончив с препирательствами, Вульф огласил диапазон сроков, предписанных правилами344. Для Криса вилка составляла от 151 до 181 месяца. Для Ди Джея — от тридцати семи до сорока шести месяцев. Лоррейн отлегло от сердца: потолок для сына составлял четыре года. И все же четыре года разлуки с ее мальчиком — это слишком много.

Вульф пояснил подсудимым, что они имеют право высказаться перед оглашением приговора, но делать это не обязаны. Адвокат Ди Джея, кстати, настоятельно отговаривал его от речи. Хорстманн объяснял, что, по его опыту, обвиняемый редко делает себе лучше выступлениями перед судом, а скорее рискует сболтнуть лишнего и ненароком разозлить судью.

Наблюдая за происходящим, Лоррейн понятия не имела, как поступит сын. Ответ последовал незамедлительно. Когда судья спросил Ди Джея и Криса, хотят ли они взять слово, оба кивнули. Первым пошел Крис.

— Люди говорили, что мне стоит написать письмо, — сказал он с густым бостонским акцентом, произнося слово «письмо» как lettah. — Но я каждый божий день помню о том позоре, который причинил своей семье. Из зала донеслись всхлипывания его родных, и Крис сам заплакал, приподнимая белую футболку, чтобы вытереть слезы. Когда он закончил, в зале воцарилась абсолютная тишина.

Перед выступлением Ди Джея его адвокат поднялся, чтобы обратиться к Вульфу от его имени. Он знал, что через этого судью-ветерана прошли легионы подсудимых, сваливавших любые мерзости на наркозависимость. Но, как Хорстманн объяснял Лоррейн, у него впервые в карьеру был клиент не просто с наркоманией, а с реальной, веской причиной для нее. Он также полагал, что травма Ди Джея в туннеле была настолько мощной и нетипичной, что могла тронуть как сердце судьи, так и его профессиональное любопытство. Тот факт, что Ди Джей никогда не козырял ужасами туннеля — Хорстманн узнал об этом лишь после решения признать вину, — лишний раз убеждал адвоката в искренности и почти детской наивности клиента.

«Перед нами человек с тяжелой зависимостью, — заявил адвокат судье, — и эта зависимость проявилась после невероятно травмирующего опыта». Он вкратце обрисовал аварию в туннеле, опираясь на подробное рекомендательное письмо от Джона Прескотта, одного из адвокатов Ди Джея по тому гражданскому делу.

Хорстманн рассказал судье, как Ди Джей пытался с помощью наркотиков убежать от кошмаров, преследовавших его после трагедии, и как полученная компенсация позволила ему профинансировать долгий наркотический забег. Несмотря на падение на дно и непростительные поступки, Ди Джей — хороший человек, заверил Хорстманн: «Мне нравится мой клиент. Он боец. Он смог вынести тело друга на восемь миль под Бостонской бухтой».

Лоррейн смотрела, как Хорстманн садится, а Ди Джей поднимается. Сын начал с демонстрации хороших манер, всегда помогавших ему в жизни. Сначала он извинился перед матерью, «которая так тяжело работала, чтобы вырастить меня с братом в одиночку». Но на этом он не остановился, попросив прощения у суда и у Village Bank. Он четко дал понять, что Крис не принуждал его к участию в грабеже. — Принуждением была зависимость, — сказал он.

— Моя наркомания сильна, но она не оправдывает моих поступков, — продолжил он, срываясь. — Я взрослый мужик. — Собравшись с силами, он попросил судью учесть их душевное состояние. — Мы ехали в банк не за налом для гулянки и кайфа. Мы ехали за деньгами, чтобы не испытывать ломку и создать у семей видимость того, что мы контролируем свои жизни и являемся ответственными людьми.

Глаза Лоррейн наполнились слезами.

Слушая Ди Джея, судья Вульф снова надул щеки, выдохнул, склонил голову вправо, а затем влево. После того как Ди Джей сел, судья взял паузу для размышлений. Вскоре после четырех часов он был готов говорить. Сначала Вульф обратился к Крису. Хотя Крис сознался в серии налетов, обвинению было бы трудно доказать его причастность к прошлым грабежам без его собственного признания, отметил судья. Он приговорил Криса к восьмидесяти четырем месяцам лишения свободы. На лицах родственников Криса отразилось облегчение. Они еще переводили цифры в уме, но уже понимали: это намного меньше ожидавшегося.

Лоррейн шепотом спросила: «Сколько лет в восьмидесяти четырех месяцах?», и кто-то ответил: «Семь».

Затем Вульф повернулся к Ди Джею и объявил, что тот играл второстепенную роль водителя getaway-кара. — Мистер Гиллис, я приговарываю вас к восемнадцати месяцам заключения, — произнес судья, добавив рекомендацию пройти не менее трех месяцев реабилитации в стационаре после выхода на свободу345.

Адвокат Ди Джея выглядел шокированным. Это составляло меньше половины минимального срока по рекомендательным правилам. Лоррейн, зная, что сын уже отсидел больше года в ожидании правосудия, сияла от счастья. Сбросив пара месяцев за хорошее поведение, он, по ее расчетам, выйдет к концу лета, как раз к сорокалетию.

Судья также обязал обоих выплатить компенсацию банкам. Крис должен был вернуть 41 004 доллара, присвоенные за полгода налетов. Ди Джей был обязан вернуть один доллар346 — тот самый бакс, что он потратил на терминале во время побега.

Вульф признал, что его приговоры намного мягче федеральных рекомендаций, но счел отступления оправданными. Дело, по его словам, гораздо больше касалось наркотиков, чем банального воровства. Обращаясь к Ди Джею, он выразил уверенность, что тот способен побороть зависимость. — Это трудно, но вы доказали, что умеете справляться с трудными задачами, требующими дисциплины. Все зависит, — резюмировал Вульф, — от вашей реакции на этот шанс. — Если вы все просрите, я увижу вас в течение года. И тогда могу впаять года три. Но если воспользуетесь возможностью, будущее окажется куда счастливее прошлого.

Вульф упомянул, что внимательно прочитал письмо Прескотта о роли Ди Джея в туннеле, и оно его задело. — Ваши проблемы начались не тогда, когда погиб друг и вы пережили ту страшную аварию, — сказал он. — Но после нее они стали намного хуже. Подчеркнув, что туннель не оправдывает участия в грабеже, он добавил: «но это помогает его понять». Авария, по его словам, неизменно довлеет над жизнью Ди Джея. С этими словами судья встал и покинул зал.

Уходя из зала, Ди Джей повернулся, подмигнул матери и беззвучно произнес: Я люблю тебя. Под светлой рубашкой скрывалось доказательство правоты судьи. На правом плече красовалось напоминание, которое Ди Джей видел каждое утро перед зеркалом. Это была татуировка, набитая в сомнительном подвале сразу после катастрофы, когда у него гостил Риггз.

В центре красовалась крупная водолазная маска. Ниже — имена Билли и Тим. А выше шла надпись: забыть нельзя.