Глава 17.

07 февраля 1926 года, воскресенье

В воскресенье, 7-го февраля, в одиннадцать часов, во двор здания Первого государственного цирка заехала ломовая подвода. Извозчик предъявил наряд, выданный Кооперативной прачечной номер 4 коллектива безработных, подписанный товарищем Усановым, и считал, загибая пальцы, пока на подводу грузили тюки с грязной одеждой, портьерами и скатертями. С подсобными рабочими ситуация не улучшилась, так что на погрузку позвали свободных артистов.

— Вот здесь распишитесь, — кладовщик Тигипко ткнул химическим карандашом в нужное место на листе бумаги, — что получили ровно двенадцать тюков, по описи. Опись прочитали?

— Неграмотный я, — грустно сказал извозчик, — ты уж, милок, не обмани.

— Не обманем, всё опечатано, — кладовщик забрал листок с крестиком, — как договаривались, чтобы к послезавтрашнему дню всё было сделано в лучшем виде.

Тюки действительно опечатали сургучными оттисками, к каждому был прицеплен список вещей — чтобы в прачечной не затеряли чего, а то скажут потом, что не получали.

— Тут уж я не при делах, — водитель кобылы дохнул на Тигипко чесноком и перегаром, — доставлю честь по чести, куда велено, а уж дальше, как водится, не сумлевайтесь.

Пока Тигипко откашливался, подвода тронулась, старая кобыла тащила груз с трудом, упираясь задними ногами в ледяную корку, ей понадобилось не меньше минуты, чтобы выехать на Цветной, и поцокать в сторону Чистопрудного, где в доме 13 находилась прачечная. Подвода под строгим взглядом кладовщика повернула направо, а в конце Цветного, на Трубной площади — налево, но Тигипко этого уже не дождался, ушёл с холода в тёплое помещение.

Через полтора часа его снова позвали на улицу — там стояла ещё одна ломовая подвода, только в этот раз извозчик был молод, боек и румян.

— Прачечная четыре, — отрапортовал он почти по-военному, — велено прибыть за вещами для постирочных работ.

Тигипко уткнулся взглядом в наряд, точно такой же, как полученный раньше, с такой же подписью и печатью, побледнел, рот его раскрылся, чтобы выплюнуть странный звук, что-то среднее между воплем и рычанием. Кладовщик опрометью ринулся внутрь, к телефонному аппарату.

— Ну вот здесь же лежало, — кричал он, размахивая руками, когда прибывшие агенты уголовного розыска из двадцать третьего отделения милиции осматривали кладовую, — двенадцать тюков, на четыре тысячи семьдесят пять рублей и одиннадцать копеек.

Фотограф, которого вызвали с Большого Гнездниковского, зажёг вспышку, заснял на камеру пустую комнату, один агент зачем-то вымерял складным метром размеры кладовой, а второй начал записывать приметы извозчика.

— А там у вас что? — первый агент комнату измерил, вышел в коридор, и постучал костяшками пальцев по двери напротив.

— Там у нас запасные портьеры лежат и ковры, — Тигипко трясущимися от волнения руками пытался вставить ключ в замочную скважину, — и реквизит глаженый, строго по описи выдаём, у нас и муха не проскочит, будьте уверены.

Наконец замок поддался, дверь распахнулась, двое агентов, Тигипко и любопытные работники цирка, которых тут набралось человек пятнадцать, уставились на опечатанные сургучом тюки.

— А это что? — фотограф снова ослепил всех вспышкой.

Кладовщик, протирая глаза, растаскивал тюки, на помощь ему пришли циркачи, тюков оказалось на один больше, тринадцать, разве что описей на этих мешках не было, зато то, что лежало внутри, соответствовало украденному, опять же кроме последнего мешка, где лежали ветошь и старые афиши.

— Вы издеваетесь, — второй агент пристально смотрел на Тигипко, — кобылу придумали, нас от работы отрываете, вот что я скажу, гражданин, ложный вызов уголовного розыска, это дело сурьёзное.

— Да какой же ложный, вон они, все свидетели, — кладовщик чуть не плакал, тыча пальцем в цирковых, но те, быстро сообразив, что их сейчас начнут допрашивать, начали исчезать, — вы же все видели, товарищи, как грузили на подводу, там ещё номер был, у меня в наряде записан, ну как же так? Да вот же, и наряд есть подписанный, вот, товарищ агент, смотрите.

Агент сличил два наряда, написанных разным почерком, с одинаковой печатью и подписью, и крестиком, выдавленным химическим карандашом, заинтересованно хмыкнул.

— Вот что вы должны сделать, гражданин, — строго сказал он, — проверьте досконально имущество, узнайте, что пропало, и вызовите нас ещё раз, а я доложу, чтобы и с нашей стороны проверили всё хорошенько, проведём ревизию.

При слове «ревизия» кладовщик побледнел, и чуть в обморок не упал. Он стал горячо уверять агентов, что сам справится, и тут же, как будут результаты, всё-всё доложит, еле выпроводил работников угро за порог, вернулся в контору, уселся за стол и обхватил голову руками. Тигипко уже представлял, какой разнос ему устроит администратор, и как они вместе будут сидеть в ДОПРе, может быть даже в одной камере, потому как ревизия наверняка выявит и приписки, и недостачи, и прочее.

Ломовая подвода с тюками проехала по Чистопрудному бульвару от начала и до конца, не останавливаясь возле прачечной, свернула на Покровку, где к извозчику присоединился высокий и широкоплечий молодой человек в бекеше и валенках, по Марксовой улице, бывшей Старой Басманной, добралась до Ново-Рязанской, и заехала во двор двухэтажного дома, который занимала артель «Крепкий пищевик». Тюки споро разгрузили, извозчик получил восемь рублей сорок копеек по таксе, червонец сверху от пассажира, потрепал кобылу по гриве, выкурил самокрутку, и отбыл к Николаевскому вокзалу, который недавно переименовали в Ленинградский.

В подвале артели тюки распечатали и проверили. Содержимое с описью не совпадало, помимо верхней одежды и обуви, внутри оказались старые афиши, декорации, сено и даже две гантели для веса. Всё, что не представляло ценности, запихнули обратно в мешки, а барахло разложили и пересчитали. Травин сидел на табуретке и терпеливо ждал, пока артельщики не закончат.

— Деньги вы заберёте, товарищ? — один из артельщиков подошёл с пачкой банкнот.

— Нет, отдадите тому, с кем договаривались, — Сергей поднялся, — моё дело довезти, а уж остальное меня не касается.

* * *

Разговор с Осиповым получился скомканным.

Уполномоченный не спал всю ночь, страшно зевал, и чуть ли не засыпал во время разговора. К личности Аспида, Осипов относился скептически, ему уже не раз доводилось слышать, как воришки ссылаются на этого преступника, а на самом деле просто где-то прозвище слышали. Поэтому в особую приближённость Зеленина к Аспиду он тоже не поверил — про взрывчатку Осипов не знал, описание гимнаста с тем фраером, которого описывала хозяйка малины, не совпадало, банду Мони Кривого уничтожили, однако вещи краденные нужно было вернуть владельцам.

Он выглянул в коридор, спросил, не появился ли Свистунов, но того не было. Под руку подвернулся другой агент, в очках, по фамилии Клепач. С Сергеем он уже был знаком, агента ранили, когда брали банду Мони Кривого, и потом он ещё в больнице Шереметьевской лежал, Осипов ему вкратце объяснил ситуацию.

— Всё понятно? — спросил уполномоченный, глядя на часы, — товарищу Емельянову я доложу, цирк у нас к какому отделению милиции относится? Двадцать третье? Ты субинспектора предупреди, если что, он товарища Травина, конечно, арестует, но тут же тебе сообщит. Ну а если вправду Аспида повстречаете, учтите, что по слухам, человек он жестокий и беспринципный, убить для него как ложку каши съесть. Поэтому, кстати, я и не верю, что Зеленин его действительно знает, с вами бы давно расправились, не в обиду будь сказано.

Клепач при слове «Аспид» как-то странно дёрнулся, но, возможно, рана давала о себе знать.

— Только не увлекайтесь жизнью воровской, товарищ Травин, — предупредил он, поблёскивая очками, — барахлишко куда свезёте, запомните, мы потом их проследим через барыг, и уже там отымем. Как вывозить будете?

Сергей обещал подумать, и детали сообщить, на этом и распрощались. Панов выглядел разочарованным, но ни слова против не сказал. Только когда вышли, буркнул про молодых да ранних.

План родился спонтанно, во время киносеанса. Держа Веру за руку, Сергей вспомнил, как в цирк приезжала подвода за грязным текстильным товаром, от прачечной на Чистопрудном бульваре — он сам помогал грузить тюки, и даже с извозчиком парой слов перекинулся. Тот появлялся раз в два дня, примерно к обеду, привозил чистые и чиненые вещи, а грязные забирал. Выходило примерно десять-двенадцать тюков, пачкали и рвали в цирке часто и охотно, одни животные чего стоили. Было несколько узких мест, но Травин понадеялся, что всё решится по ходу дела. Оставалось посетить цирк и посмотреть, что к чему.

О том, что Травина выгнали взашей, знали немногие, так что, когда он купил билет на представление, и прошёл внутрь, многие цирковые здоровались с ним, как с товарищем по работе, и интересовались, где же он пропадает. Сергей отвечал, что временно не может таскать тяжести, потому как травмирован, это тоже подозрений не вызвало — ушибы и растяжения в цирковой среде были явлением привычным. Молодой человек отсидел первое отделение, потом прошёл за кулисы, нашёл укромное место и там затаился. Ждать пришлось долго, суматоха угасла часам к двум ночи, зато потом все, кроме сторожей и животных, разошлись по домам и гостиничным номерам. Остался только Зеленин, он зашёл за Сергеем, и потом наблюдал с интересом, что тот будет делать, но не вмешивался — сразу поставил условие, что помогать не станет.

Взломать контору и просмотреть документы труда не составило, на глазах у гимнаста Сергей с минуту повозился с замком, забрал из шкафа старый, прошлогодний наряд с подписью и печатью, в ящике стола обнаружил печать с инвентарным оттиском. Потом по памяти нашёл комнату, куда складывали грязные портьеры, и откуда ему пришлось таскать мешки, там уже стояли четыре тюка, опечатанных сургучом, хотя полные вывезли только сегодня… Слабым местом оказались описи на каждый мешок, но Травин надеялся, что в ночь на воскресенье всё будет готово.

Оставалось отыскать такие же тюки, и засунуть туда барахло Аспида. Мешки нашлись на складе, Сергей понадеялся, что пропажи не хватятся, благо там их была почти сотня.

Краденные вещи лежали на своём месте в подвале, молодому человеку пришлось повозиться, чтобы отодвинуть декорации, вскрыть люк, и вытащить всё наружу. Тут уж Веня не остался в стороне, крепкий парень легко перекидывал тяжёлые свёртки, словно напарников на арене.

По нарядам, подвода обычно увозила до дюжины тюков, верхняя одежда, обувка и портфели поместились в семи, остальное пришлось заполнить чем попало. Портфель с часами и портсигарами он передал гимнасту.

— У тебя талант к преступной жизни, — сказал Зеленин, — не тем ты делом, Серёга, занимаешься, знатным бы вором стал. Или был уже?

— Не твоё дело, — ответил Сергей, — ты лучше присмотри, чтобы груз приняли, как надо.

Зеленин только усмехнулся, и заявил, что это уже не забота Травина, как только подвода окажется в нужном месте, он доложит Аспиду, что они с Сергеем в расчёте.

В следующий раз Травин заявился на представление в субботу вечером, для этого ему пришлось перенести смену на утро. В антракте он столкнулся нос к носу с администратором Куперманом.

— Ты что тут делаешь, — прошипел администратор, злобно вращая глазами.

Молодой человек продемонстрировал ему билет, гордо сказал, что предпочитает проводить свободное время рядом с цирковым искусством, а потом наклонился пониже, к самому уху.

— Перед Утёсовым извиниться хочу, слышал, он чуток оклемался, и тут ошивается где-то. А то нехорошо вышло, словно ребёнка обидел.

Куперман насупился, с одной стороны, такое пренебрежение к силачу его задело, а с другой, в словах Травина был смысл.

— Только чтобы попусту не шляться, — предупредил он, и отправился дальше руководить, разрезая толпу выступающим животом.

Утёсов поднимал двухпудовую гирю в гимнастическом зале. Увидев Травина, он покраснел, сжал рукоять до белых костяшек, и чуть отвёл гирю назад, словно готовясь метнуть в обидчика. Извинения он выслушал молча, складки на его лице чуть разгладились, а рука расслабилась.

— Ты тоже хорош, — сказал Сергей, — Сёмушкину поверил, тому лишь бы рассорить людей, видел, как он вокруг бегал и хохотал, словно мы ему представление устроили? За уши прости, но, Семён, посуди, если бы я тебе не врезал, ты бы меня задавил насмерть, разве не так?

— Подлый удар-то, — Утёсов ещё злился, но уже гораздо меньше.

— Ну да. Это ж не арена, где зрители смотрят, в настоящей драке и нос можно откусить, и кадык вырвать, потому как не на жизнь, а на смерть.

— Так-то ты прав, а всё равно обидно, ты хоть и здоровый, по сравнению с этими вон букашками, — силач ткнул гирей в сторону воздушных акробатов, идущих мимо залы, — но я покрупнее буду, стыдно мне, люди пальцем тычут, говорят, мол, Утёс уже не тот, подсобному служке проиграл вчистую.

— Хочешь, — предложил молодой человек, — на тренировочной арене сойдёмся, и без всяких подлых ударов, только не сегодня, рука ещё побаливает и рёбра, ты меня знатно приложил.

— Это я могу, — на лицо Утёса наползла улыбка, — Сёма, сволочь, вот не помер бы, я его по полу размазал, наговорил всего, что ты воришка, и что он за тобой давно следит, да и должок у меня был, вот, отработал. Ты смотри, не забудь, реванш хочу взять. Я если тебя брошу, то вполсилы, совсем не расшибёшься, обещаю.

Силач изо всех сил старался выдавить улыбку, но когда сказал про бросок, на лице на секунду возникла злобная гримаса. Травин пообещал, что обязательно с ним поборется, но позже, когда восстановится полностью, оставил Утёсова в зале, и хотел было спрятаться в привычном месте, но услышал рык мотоцикла. На запасной арене пара чешских гонщиков, брат и сестра Бейда, Адам и Катаржина, готовились к завтрашнему выступлению.

Большой шар, сваренный из металлических прутьев, состоял из двух частей. Брат и сестра заходили с мотоциклами в нижнюю половину, верхнюю опускали, крепили на болты, и оставляли так до того момента, как гонщики начинали движение. Ехали они строго симметрично от центра, чтобы шар не раскачивался, когда мотоциклы набирали нужную скорость, конструкцию приподнимали на несколько метров, на уровень глаз зрителей лож. Сейчас, во время репетиции, шар висел в полуметре от манежа. Инвентарь Травин успел рассмотреть, осмотреть и даже прокатиться, Бейда использовали лёгкие мотоциклетки изготовления чешской мастерской Франтишека Поустки, с английскими двигателями Виллерс мощностью в пять лошадиных сил. Этого было достаточно, чтобы разогнать машину с седоком до нужной скорости в тридцать километров в час.

Красные мотоциклы с гонщиками в обтягивающих серебристых костюмах носились по шару, поднимаясь иногда выше экватора, поначалу цирковые артисты приходили поглазеть на диковинный номер, но со временем он приелся, сейчас Бейда тренировались в одиночестве, если не считать Сергея, и делали это скорее для собственного спокойствия, все движения были отработаны до автоматизма.

Внезапно мотоцикл Катаржины прямо на экваторе завихлял, переднее колесо пошло боком, и отвалилось, женщина повисла на страховке, а машина закувыркалась вниз. Адам снизил скорость, остановился возле сломанного мотоциклета, Травин подошёл ближе, спросил, нужна ли помощь. Мужчина что-то крикнул по-чешски, его сестра поморщилась, ответила.

— С ней всё хорошо, — сказал Бейда, — с мотосиклом проблема, завтра нам выступать, будем ремонт делать, запасной без мотора. Опять не спать ночь.

Катаржина сперва пыталась помочь, но заснула прямо на скаковой дорожке, Травин с Адамом прикатили запасной мотоцикл, переставили на него двигатель со сломанного, который не завёлся, потом долго искали причину поломки, и наконец, нашли в перетёршемся шланге, Сергей сбегал в гараж на Миусскую, и принёс новый. Два раза заходил Зеленин, травил байки, которые чех едва понимал, спрашивал, как дела, и не позвать ли какого-нибудь механика. Наконец, к трём часам ночи, двигатель завёлся, Адам сделал несколько кругов в шаре, заявил, что обязательно Сергея отблагодарит лучшей моравской сливовицей, разбудил Катаржину, и увёл, женщина прихрамывала, но выглядела бодро, на Сергея бросала многообещающие взгляды.

— Теперь ты герой её романа, — Веня зевнул, — времени совсем не осталось, успеешь?

Травин успел, он пересчитал подготовленные тюки, перенёс их в соседнюю комнату, где хранили портьеры, а мешки с барахлом Аспида спрятал в кладовой. Пришлось греть сургуч, и шлёпать печати на нужные тюки, разогревать опечатанные, снимать описи и перекреплять. Но к семи утра всё было готово, а в половине девятого пришёл кладовщик, и проверил приготовленный груз. Ничего подозрительного он не заметил, даже то, что дверь в кладовую была прикрыта, а не заперта, беспокойства не вызвало — кому нужны грязные подштанники, стиранные до дыр шторы и вытертый бархат занавесей.

По-хорошему, следовало пойти к Осипову и доложить, но Травин решил, что до понедельника это обождёт. На его памяти МУР работал хоть и неотвратимо, но медленно, тщательно исследуя улики и допрашивая свидетелей. В тонкости работы уголовного розыска его никто не посвящал, внутренней кухни он не знал, и поэтому строил предположения исключительно на собственных воспоминаниях. К тому же, адрес артели Сергей запомнил, вещи укладывали тщательно, как на длительное хранение, так что за один день они навряд ли куда-то денутся. Хотел было зайти к Панову, но того не было ни дома, ни в губсуде. Травин ограничился звонком из аптеки 41 на Сухаревской площади, где располагался телефон-автомат, оставил дежурному сообщение для Осипова, мол, груз доставили по такому-то адресу, и на этом посчитал свою миссию выполненной.

Гимнаст ждал Сергея в половине четвёртого на углу Трубной и Сухаревской, в столовой Нарпита. Когда молодой человек зашёл в заведение, Веня как ни в чём не бывало уплетал яичницу с салом, обмакивая серый хлеб в растёкшееся сливочное масло, и запивая всё это сладким чаем, Травин попросил принести то же самое, сел напротив.

— Всё, ко мне больше нет претензий? А то ещё ночную смену трубить.

— Не в суде, — весело ответил Зеленин, — тут адвокатов нету, и присяжных заседателей тоже. Аспид доволен, особливо как ты дверцы вскрывать умеешь, ну и во всём остальном удовлетворён. Вот, погляди.

Он протянул Травину несколько фотографических карточек, на которых Сергей ехал на подводе, полной тюков, и заезжал в ворота артели «Крепкий пищевик». Фотографическое дело ещё не достигло таких высот, когда готовые снимки получались моментально, проявка плёнки или пластин, изготовление отпечатков — всё это требовало времени, и те несколько часов, которые прошли, позволяли процессу уложиться с трудом. Однако тем, кто его фотографировал, удалось это сделать быстрее, правда карточки были ещё влажные.

— Просил передать, — гимнаст наклонился поближе, — дело есть. Отказываться не советую, иначе твой портрет вмиг у легавых окажется, а там, сам знаешь, церемониться не станут. Да не ерепенься ты, а то и вправду подумал, что восемь тыщ просто так простят? Ты уж потерпи, ещё одно поручение исполнишь, а потом и о дополнительной оплате речь пойдёт, как в масле кататься станешь, машину купишь, если захочешь, жизнь вольная начнётся, сам себе хозяин.

— Ага, — сказал Травин, — вижу, кто тут хозяин.

— Вот-вот, — Веня встал, — не забывай. Ты думал, отдашь, и всё, легко отделался? Нет, брат, вход копейку стоит, а выход — рупь, так-то. Ну прощевай, на днях я к тебе загляну.